Команда Альфа

— Беда в том, видите ли… да что вертеться вокруг да около, ничего не выйдет!

На лбу у него собрались глубокие складки. Тут мистер Робинсон едва заметно, но ободрительно улыбнулся мне и, высоко подняв брови, слегка кивнул: не бойся-де, мистер Раттер все уладит.

И в самом деле. Через несколько минут складки на лице мистера Раттера расправились, оно стало гладким, как море с наступлением затишья.

— Впрочем, может быть, и нашлась бы одна возможность! — сказал он, повернувшись ко мне. — Но это при условии, что мы должны вас прощупать. Да не как-нибудь, а основательно.

Во мне все смешалось. Его тон говорил, что каким-то образом мое дело может принять благоприятный оборот. Но я не мог понять, каким именно образом. Что я должен подразумевать под словом «прощупать»? Будут испытывать? Проверять мою выносливость? Или еще что-нибудь?

На моем лице, видно, отразилось смятение, потому что мистер Раттер тут же добавил:

— Ну, расскажите-ка нам свою жизнь. Поподробнее…

«Вот оно что! — оживился я. — Вот что они имеют в виду! Выходит, не придется долго ждать!»

— С чего начать?

От них не ускользнула послышавшаяся в моем голосе радостная нотка. Потому что их глаза снова встретились. И это показалось мне хорошим знаком.

— Давайте с самого начала! От рождения!

Я не раз уже писал автобиографию, но чтобы в устной форме… Я неуклюже, запинаясь, приступил к изложению:

— Родился я в начале войны в Будапеште. Первые годы моей жизни оставили в памяти лишь ужасающий вой сирен во время воздушных налетов. Вскоре мы очутились в Шопроне, сам не знаю как и почему… Но начало сознательной жизни меня застало уже там. Думаю, после сегодняшнего моего конфуза мне не стоит объяснять, где расположен Шопрон.

— Да, не стоит, — коротко подтвердил мистер Раттер. — Продолжайте.

— Проспект, на котором мы жили тогда, носил имя Республики. Наш дом стоял на самом углу площади Деака. Напротив нас — так как проспект Республики был чем-то вроде аллеи, перерезанной вдоль длинным зеленым сквером, — находился ресторан «Свобода». Из кухни ресторана всегда очень вкусно пахло, аромат этот несся через улицу и через сквер прямо в окна расположенных напротив домов… И к нам тоже. Вам, быть может, покажется странным, что я об этом так подробно рассказываю, но для меня тогда это было очень важно — мы жили бедно. Запах пищи не только возбуждал аппетит, но и насыщал меня…

Отец с нами не жил, мы его потеряли. Ну нет, не поймите так, будто он умер… Он был в тюрьме. Я тогда еще не мог своим умом постичь, что значит тюрьма. Скорее инстинктивно чувствовал, что это должно быть очень и очень плохо и что, хоть никто мне этого не говорил, надо стыдиться, что моего отца арестовали. Первые дни после его ареста, хорошо помню, в обычное время я ожидал его возвращения домой и очень страдал, что он не приходил. Позднее привык к его отсутствию так же, как постепенно иссякли и слезы матери. Хлеба стало в доме заметно меньше, а горя больше. Нас, детей, в семье было четверо, значит, вместе с матерью нас было пять ртов. От хорошей трехкомнатной квартиры мы не отказались, удерживали ее из последних сил… для отца, которого, таясь друг от друга, непрестанно ждали…

— А вы не знаете, за что сидел ваш старик?

— Знаю! — кивнул я. — Соседи сказали. И то, что я узнал, пугало меня и в то же время интриговало… «Измена!» — многозначительно сообщил мне один сосед. Напрасно я ломал себе голову над тем, что это значит. «Шпионаж!» — объяснил мне другой сосед. Это было понятнее. В те годы даже у нас было достаточно бульварной литературы, и я начал поглощать одну за другой пошлые — благо стоившие гроши — книжонки. Это меня больше интересовало, чем учебники. К школьным заданиям я относился спустя рукава — в моей памяти и так легко и быстро все застревало.

Мистер Раттер и мистер Робинсон кивнули, и я запнулся: мне показалось, что они собираются о

чем-то спросить меня. Но они молчали, и я продолжал:

— Уроков я почти никогда не делал, все запоминал в классе. Кроме того, я всегда спешил. Потому что у меня для всех моих дел было наполовину меньше времени, чем у моих однокашников, а мне хотелось все успеть, не отставать от них…

— А что же вам мешало?

— Я же говорил, мы остались без кормильца. Пять ртов, и, заметьте, в семье я был не самый младший. Но и я должен был помогать, чтобы хоть немного облегчить долю матери. На счастье, один наш знакомый помог мне устроиться в спортивный клуб связистов расставлять кегли на кегельбане. Эта работа была нетрудная и не надоедала мне. Наоборот, она даже была для меня развлечением. Тот, кто выигрывал, не скупился и на нас, мальчишек, так как в своей победе усматривал и частицу нашего участия. В этой игре выигрыш зависит от целого ряда мелких обстоятельств. Как стоит шар? Не запылен ли или, не дай боже, не засыпан ли песком кегельбан? Правильно ли расставлены кегли? Я очень скоро усвоил, что и эта весьма увлекательная и интересная игра требует напряженной борьбы и точного расчета… Но это занятие не было моим единственным источником заработка: ежедневно на рассвете я разносил заказчикам молоко…

Во взглядах своих покровителей я прочел, что они жалеют меня за мою участь и в то же время как бы негодуют на ту школу жизни, куда так рано записала меня судьба… Я потянулся за стаканом стоявшего передо мной виски, в то же время соображая, что бы такое им рассказать, чтобы еще больше заинтересовать их своей персоной. Но тут мистер Раттер спросил:

— К тому времени, не правда ли, вы уже достигли переходного возраста? Неужели в вашей жизни не занимали места девушки?

Вопрос его задел мои самые интимные чувства, и я ответил сдержанно:

— Ну-у, девушки, они меня, конечно, интересовали, только…

Я заметил, как сердито сверкнули глаза мистера Раттера и испугался: не восстановить бы моих покровителей

против себя. Поэтому сразу переменил тон.

— В общем на улице Батшани жила одна славная девушка с каштановыми косами. Мне показалось, что она моих лет, хотя и выглядела старше: у нее была уже вполне сформировавшаяся фигура. Обычно у нас одновременно заканчивались уроки и мы встречались на площади Сечени. Ютка — так звали ее одноклассницы — в первый же день, когда я последовал за ней, заметила мое рыцарское отношение. Черт его знает, как это получается: ведь совсем еще птенцы, а уже полностью усвоили все приемы кокетства, все женские уловки. Ютка сделала вид, будто не замечает меня; смеясь, она шла в окружении своих подруг, походка у нее была легкая, грациозная, будто она не шла, а танцевала. Мне она очень нравилась. В своей развевающейся юбочке, с каштановыми косами, с чуть заметными под кофточкой бугорками… она была предметом моих сновидений…

— Ну и как, вышло что-нибудь? — Мистер Робинсон, без сомнения, интересовался исходом моего романа.

— Вышло-то вышло, только что! Примерно недели через две в один прекрасный день к Ютке уверенно подошел паренек. Лет семнадцати, плечистый, со смазливой физиономией, в гимназической фуражке набекрень. «Тебе чего надо? — Он преградил мне дорогу. — Убирайся, а то, гляди, будешь улицу лизать!» И толкнул меня в плечо, так, что я едва удержался на ногах. Кровь прилила у меня к лицу. Я и вообще-то имею склонность краснеть по любому поводу, а тут буквально залился краской. От унижения я готов был сквозь землю провалиться. Ютка же, это неверное существо, так весело хохотала, будто глядела кинокомедию.

Я чувствовал, что мои собеседники накапливают материал для определения моего характера, и старался исчерпывающе отвечать на все вопросы: мне очень хотелось, чтобы они отметили мое старание.

— Я отстал от Ютки и ее кавалера. Сначала заплакал в бессильной злобе, потом вспомнил, что на свете существует месть. И последовал за соперником, сначала на улицу Батшани, где, прощаясь, он поцеловал Ютку, а оттуда — к его дому. Жил он на улице Колоштор, на втором этаже особнячка — шедевра архитектуры. Чтобы легче было ориентироваться, я отметил, что балкон соседнего с ним дома торчал над прохожими, как подвешенная старинная шкатулка. Вечер застал меня плотно прижавшимся к стене противоположного дома. Месяц и звезды угодливо спрятались за облаками, что скользили на большой высоте. В эти минуты на узкой улочке властвовала густая тьма. Фонари в ту пору то горели, то нет. Чаще не горели. И в этот вечер тоже. Я дождался, когда в окнах второго этажа погаснет свет, и достал из-за пазухи самодельную рогатку. Зарядов у меня было достаточно — я еще днем на одной из строек набил себе карманы крупной галькой. Короче говоря, я выбил все окна второго этажа и затем пустился наутек. Домой я добирался петляя. Ютка уже перестала меня интересовать.