Комэск

— Идем, подымим, Алексей.

Выйдя во внутренний дворик участка Чирков раскурил папиросу, сделал пару затяжек, а затем поинтересовался у Лешки осипшим голосом.

— Вот скажи, Алешка, сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — быстро соврал Лекса. Впрочем, даже не соврал, а покривил душой, по документам ему как раз было девятнадцать.

— Вот видишь, — тяжело вздохнул Акакий Мартемьянович. — Сам, почитай, подросток, а ты в отцы заделался. И Гуля твоя девчонка девчонкой. Все понимаю, ты герой, орденоносец, все-такое, но геройствовать — это тебе не детей воспитывать. С детьми — другое! Ну куда вы лезете? Подведут вас под цугундер эти… — он запнулся и раздраженно махнул рукой. — Да что я, сам все понимаешь.

— Понимаю. Что они на этот раз натворили? — Лешка почувствовал, что покраснел.

— Нарисовался у нас один нэпман Абрамянц, — Чирков сплюнул. — Лавки открыл, торговлю, та еще сука. Так вот, пока Машка ему баки забивала, она умеет, ох как умеет, Сашка с подельниками кассу у него в головной лавке начисто обнесли. Немалые деньги, между прочим, даже если наполовину соврал. Абрамянц прибежал к нам, я сразу смекнул, что твои чада при деле, дал команду — привели, сами под руку попались. Гуляли тут, прямо под носом под ручку, словно хотели, чтобы их побыстрей нашли. Так-то официально у меня на них ничего нет, но сам понимаешь. Захочу — появится. Осудить их не могут — факт, но в закрытое воспитательное учреждение — прямой путь. А это та же тюрьма, может даже хуже. Алеша, ты пойми, тебе с Гулей еще жить да жить, карьеру делать, а уголовники в семье ее могут очень сильно испортить.

Лекса с трудом выдавил из себя.

— Понимаю. Я верну все, что они украли.

Чирков раздраженно махнул рукой.

— Ничего не надо, по тому нэпману давно цугундер плачет. Там на нем всякого с лихвой хватает, от растления, до подлога с мошенничеством. Но ты просто пойми, если так будет продолжаться, я уже не смогу помочь. А продолжаться будет. Последний раз отпускаю, Алексей, последний.

— Спасибо, Акакий Мартемьяныч, — Лекса крепко пожал руку Чиркову. — Не буду обещать, что больше не подойду, но сильно постараюсь, что-то предпринять, чтобы… ну, ты понял сам…

— Э-эх, сколько волка не корми… — Чирков состроил огорченную физиономию. — Ну ладно, Лешка, иди уже. И это… там у меня Маланья Егоровна, жена моя, значит, прохворала, пяточная шпора, будь она неладна. Пусть твоя Гуля глянет, как время будет. Маланья гутарит, у нее руки прям золотые. А Машку с Сашкой забирай, сейчас их выпустят. Дать бы им, да лень…

Назад шли в полном молчании. Лекса с Гулей позади, под ручку, Сашка с Машкой впереди, с гордо вздернутыми головенками и руками за спиной, словно на расстрел топали. Гуля счастливо поглядывала на мужа и деток, а у Алексея, в буквальном смысле, руки чесались, потому что он всегда придерживался простого и действенного понятия — битие определяет сознание. Но при этом, прекрасно понимал, что лупасить Сашку с Машкой в данном случае нельзя. Обозлятся и окончательно уйдут. В первый раз они сбежали уже на третий день после спасения на вокзале. Сбежали, начисто обчистив флигелек. К счастью, Лекса догадывался, что так произойдет и перепрятал оружие с ценностями. А всего побегов случилось четыре. Последний раз, два месяца назад. Но тогда вернулись на следующий же день, Машка притащила на себе подрезанного брата. Сашку Гуля выходила, с тех пор дело вроде бы наладилось, детки вернулись в школу, вели себя почти хорошо, слушались, даже по вечерам уроки делали и помогали Гуле по хозяйству.

«Вот какой кобыльей сиськи им надо? — размышлял Лешка на ходу. — Хотя, с хрена ли, я спрашиваю? Сам таким был, до последнего бунтовал и проверял дядьку Михея на слабость. Сам того не хотя, натура срабатывала. Может и сейчас эти проверяют, не придуриваемся ли мы со своей отеческой заботой? Недолюбленные, недосмотренные, не верят никому, жизнь поломала, такое сразу не проходит. Нет, мне лупасить их ни в коем случае нельзя. Гульке можно, они ее уже больше чем меня за родителя воспринимают, но не сейчас. Сейчас только терпение. Вот какого черта, я согласился? Знал же, что так будет, но нет, пошел на поводу у любимой женушки. Каблук, ети меня в душу, образцовый каблук… »

Дома, Сашка и Машка сразу ушли к себе в комнату. Алексей с Гулей сели на кровать и посмотрели друг на друга.

— Ничего не говори, — тяжело вздохнула Гуля. — Да, да, я все сама знаю. Просто… по-другому не могу. Все получится, они исправятся. Я чувствую, что все получится.

— А я ничего тебе не говорю, — улыбнулся Лешка. — Какой смысл, все равно бесполезно. Ты упрямая, как барашка.

— Сам ты барашка! — возмутилась Гуля. — Ничего я не упрямая.

— Еще какая. Ладно, пойду огород копать…

— И я с тобой! — обрадовалась Гуля. — Может, успеем картошку посадить до ночи. Там всего-то полведра. А на ужин суп с пшеном и Семкиной птицей остался, ничего готовить не надо. Знаешь, чего сейчас я больше всего хочу? — Гуля положила голову на плечо Лешке. — Куда-нибудь в деревню! Чтобы птички пели, чтобы на речку ходить, чтобы вечером на лавочке сидеть. С тобой вдвоем!

— А этих уголовников возьмем с собой? — Алексей улыбнулся.

— Идут они к иблису! — фыркнула Гуля. — Могу я с мужем побыть вдвоем или нет? Хотя… — она состроила забавную рожицу. — Куда без них? Возьмем, конечно.

Дверь неожиданно распахнулась и в комнату вошли Сашка и Машка. Остановились перед Гулей и Алексеем, немного помедлили, переглянулись, а потом Сашка положил на стол толстенную пачку денег. Новеньких, послереформенных совзнаков достоинством по десять червонцев.

Лешка с удивлением уставился на деньги, такого количества он еще в глаза не видел. На хозяйстве до зарплаты оставалась сущая мелочь, если сравнивать с этой суммой.

— Вот, берите! — радушно сообщил Сашка. — Берите, не стесняйтесь. Здесь много, надолго хватит. А потом мы еще дадим.

— Где вы их взяли! — взвилась Гуля. — Украли? Отвечайте… — она недоговорила, потому что Лешка взял ее за руку и посадил обратно на кровать.

— Да какая разница, где взяли? — Сашка пожал плечами. — Там где взяли, больше уже нет. Берите.

— Забери обратно, — тихо сказал Алексей. — Забери, сказал.

— Но почему? — искренне удивился Сашка. — Мы от чистого сердца. Мы же видим, как вы на всем экономите, лучшее нам отдаете, а сами недоедаете. Вы хорошие, мы просто отблагодарить хотим. Вы же совсем еще молодые, ненамного старше нас, живите, наслаждайтесь.

— Знаешь, мальчик… — Гуля грустно улыбнулась. — Любовь и забота не нуждаются в благодарности. Хочется надеяться, что ты это когда-нибудь поймешь.

— Да какая любовь?! — вдруг зло отчеканила Маша. — Какая такая любовь? Вы завели нас как щеночков, завели, потому что своих детей не можете иметь! Вот почему! Вам просто нужны домашние питомцы, игрушки! А мы тоже люди, не игрушки!

В голосе девочки сквозила такая жуткая ненависть, что даже Сашка на нее испуганно покосился.

По щеке Гули потекла слеза. Алексей с трудом удержался, чтобы не ударить Машку, даже прикусил губу до крови. Вскоре после приезда в Москву выяснилось, что Гуля не может иметь детей из-за какой-то врожденной патологии. Лешка отнесся к известию спокойно, можно даже сказать, философски, на отношение к жене страшная новость никак не повлияла. Но Гуля очень переживала, стала на глазах угасать, Лешке с большим трудом удалось ее успокоить. С тех пор эта тема в семье стала безоговорочным табу. А эта мелкая мерзавка резала по живому, специально, чтобы сделать побольней.

— Вы врете! Сами себе врете! — с надрывом цедила Маша. — Любовь! Нет никакой любви, сплошные враки. Вы выросли на всем готовом, вокруг вас вились, целовали, тетешкались, уси-пуси, трали-вали, наши золотца, наши пупсики. А мы никогда не будем другими, никогда, поняли? Вы не знаете, что это такое, когда все вас ненавидят! Не знаете, как это, собирать на помойке сгнившую требуху и драться за нее насмерть с такими же маленькими голодными зверями! — она топнула ногой. — Не знаете!

— Знаем, — спокойно ответил Лешка. — Все мы знаем…