Компромат
Шрифт:
Это была знакомая комната с мониторами. Михаил нервничал и торопился — вскоре монтажную должна была занять какая-то группа. Прежде чем вставить в деку видеомагнитофона кассету, он многозначительно потряс ею в воздухе.
— Работа годичной давности. Мне за нее в свое время столько бабулеточек выложили!
Сначала на экране замелькали цветные полосы, затем картинка прояснилась. Камера сделала панораму какого-то разрушенного села. Часть домов уже сгорело дотла (остались лишь кирпичные печные трубы), другие продолжали полыхать желто-черным пламенем.
— Где
— Кавказ. Разве не понятно?
— Я чтобы удостовериться, — сказала Клавдия и в следующий момент замерла, ошарашенно уставившись на экран.
— Гагуев?!
— Он самый, голубчик, — ответил Подколзин. — Сейчас начнется его пресс-конференция. Это штаб кавказских сепаратистов, нас всех доставили туда с завязанными глазами… А предварительно еще заставили раздеться догола.
— Зачем?
— Проверяли, нет ли оружия.
— И обратно ехали с завязанными глазами?
— А как же.
— Страшно было?
— Это сейчас уже понимаешь, что страшно, а тогда. — Михаил с досадой махнул рукой. — Вы смотрите, не отвлекайтесь.
Взгляд Гагуева был тверд и решителен, рыжеватая борода обрамляла его чуть выпуклый волевой подбородок, голову украшала армейская маскировочная панама, через плечи перекинуты пулеметные ленты. В руках лидер кавказских сепаратистов по привычке держал автомат Калашникова со сдвоенными, перемотанными изолентой рожками. Казалось, что он никогда не расставался со своим оружием, даже во сне.
Гагуева что-то неразборчиво и с немецким акцентом спросили за кадром. Он свирепо посмотрел на корреспондента, причмокнул губами, после чего заученно, но с чувством произнес:
— Если я погибну — содрогнется весь мир!
— Иными словами, в городах прогремят взрывы? — предположил тот же голос.
— Вы считаете меня убийцей?
— Многие так считают.
— Это их право. Лично я не считаю себя убийцей. Я солдат. Я воюю за свободу своей нации, своей страны.
— В таком случае поясните ваше заявление.
— А вы сами не понимаете? — иронично изрек Гагуев и почесал щеку о гладкий автоматный ствол. — Кое-кому придется ответить за содеянное зло, ответить за предательство, за ложь, за убийства невинных людей, за…
Тут что-то случилось со звуком, он пропал. Из динамика доносилось лишь тихое похрипывание.
— Каналы западают… — пояснил происшедшее Подколзин. — Кассета старая, я ее давно размагнитить хотел, да все как-то руки не доходили. А вчера я ее чисто для прикола поставил, молодость вспомнить, глядь — а там! Вот-вот! Смотрите в правый угол!
И точно, через пару секунд камера дернулась вправо, и, прежде чем кадр сменился, Подколзин вдавил кнопку «пауза».
Дежкина не верила своим глазам. Это был он…
— Узнали? — возбужденно шепнул Михаил.
Еще бы Клавдии было не узнать человека, который скромненько выглядывал из-за левого плеча Гагуева. «Отпечаток» его лица врезался в память Дежкиной, наверное, до конца ее дней. Да, это был именно тот тип с митинга, который подложил в
карман ее плаща обрывок шоколадной обертки с непонятными буквами. Но что все это значит? Какое отношение он имеет к кавказским сепаратистам? И что он делает в Москве? Кто за ним гнался и кому предназначался загадочный текст?— Что все это значит? — вслух спросила она Подколзина.
— Если бы знать… Я лишь констатировал факт — ниточка вделась в иголочку. — Михаил потянулся за сигаретами, позабыв о реальности очередной облавы пожарников. — А вы как считаете? Простое совпадение или же…
— Это закон подлости, Мишенька, — сказала Клавдия. — Вы были правы, когда говорили, что от меня исходят одни неприятности.
— Но ведь это я пригласил вас на митинг.
— Мишенька, вы случайно не знаете, что такое «Хрюкалона»?
— Что-что? — не понял Подколзин.
— Это я так… — спохватилась Дежкина. — Неважно. Вы завтра свободны? Часиков в одиннадцать утра сможете подъехать в прокуратуру?
— Зачем?
— Будем заводить уголовное дело.
Вторник. 14.22–15.49
— Привет! Давно не виделись!
— Здравствуй.
— Ты что, мне не рада?
— Рада, почему же. Хорошо выглядишь. Впрочем, как всегда.
— Ласточка моя, а знаешь, я по тебе соскучился.
— Да?
— Не веришь? Послушай, как забилось мое сердце.
— Витя, ну хватит, не паясничай. Я действительно рада тебя видеть, чувствую себя превосходно, семья в порядке, муж внимателен и заботлив. О чем еще ты хочешь спросить?
— Про мужа, между прочим, говорить было не обязательно. Удар ниже пояса.
— С каких пор?
— С тех самых. Как увидел сейчас тебя, сразу понял, какой же я был дурак.
— Поздновато понял.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Кому лучше?
— Солнышко, давай не будем ссориться. Все равно не удастся. Знаешь, почему? Потому что ты мне очень нравишься.
— Спасибо.
— За что же?
— За то, что не врешь, что любишь. Хорошо, прелюдия закончена. Рассказывай, Витюша, чем обязана визитом.
— А если я просто так заскочил? Если только на тебя посмотреть?
— Умоляю, перестань! — Эти слова Вера выкрикнула. И была в этом крике такая неожиданно пронзительная боль, что Чубаристов и в самом деле умолк.
Сколько себя помнил, он старался избегать подобных сцен, ибо не знал, как себя вести, и ощущал нечто похожее на вину.
Как будто в картонный игрушечный мир врывалось настоящее, неподдельное чувство, и сразу становились видны и нелепы любые уловки и фальшь.
Вера никогда не была ЕГО девушкой. Чубаристов не придал никакого значения той единственной ночи, когда они были вместе. Через неделю, встретив ее на улице, поздоровался как ни в чем не бывало, словно забыл, что они были близки.
Он был удивлен и даже ошарашен, когда через какое-то время узнал, что Вера развелась с мужем и осталась одна, — из-за него, Чубаристова.