Компромат
Шрифт:
— Я четыре дела веду. Одновременно, — растерянно ответила Дежкина.
— Ну, вкратце расскажи про любое из них. Наобум.
— Про фальшивые авизо хочешь?
— Это чего такое?
— Что-то вроде платежных квитанций.
— И на какую сумму?
— На сорок миллиардов.
— А у тебя зарплата какая?
— Ты знаешь.
— Знаю! — Ленка стукнула босой пяткой о пол. — Ты возвращаешь государству сорок миллиардов, а оно, благодарненькое и благородненькое, с барского плеча бросает тебе вознаграждение, на которое и гроб-то не сколотишь! Не противно тебе?
— Давай ужинать…
— Нет, подожди, —
— Во-первых, я никогда не езжу на метро, только на троллейбусе, а во-вторых, что ты от меня хочешь? — холодно и на удивление спокойно возразила Клавдия.
— Чтобы ты поняла одну простую вещь — все вокруг изменилось, стало не таким, как десять, двадцать лет назад. Мышление у людишек теперь новое, новые идеалы. Нет больше равенства и братства, никого не волнуют голодающие дети Кампучии. Ма, одну просьбу выполнишь?
— Говори… — насторожилась Клавдия.
— Не тормози меня, ма.
— В каком смысле?
— Ну… прекрати читать мне нотации, учить всяким глупостям типа «гуманизм, мир и дружба между народами». — Ленка прислонилась к стене, будто перепалка с матерью отняла у нее последние силы. — Другая я… Совсем другая… И когда вырасту, никогда в жизни не буду париться в этом вонючем метро. Из принципа. У меня будет своя машина. Шикарная машина с откидным верхом, ядовито-красного цвета. Не подумай, я не на богатого любовника намекаю… Я добьюсь успеха сама. Только не тормози.
— Я не езжу на метро! — рявкнула Клавдия, словно из всего, что она хотела сказать дочери, это было самым главным.
Ленка смолкла. В прихожей наступила напряженная тишина. Мать и дочь не мигая смотрели друг другу в глаза и с возрастающим ужасом понимали, что с каждым днем, с каждой минутой, с каждым мгновением они отдаляются друг от друга, расходятся в разные стороны. Что же будет дальше?
В тишину ворвалась трель телефонного звонка. Немного помедлив, Клавдия подняла трубку. Услышала возбужденный мужской голос:
— Вот, значит, вы как? Дружба дружбой, а служба службой? Ну спасибо вам! Огромное вам спасибо.
— Это кто?
— Конь в пальто! — голос на другом конце провода злился, срывался на крик. — Мишка на севере!
— Ах, Михаил… — Это был телеоператор Подколзин, с которым она рассталась только что. — Не узнала, богатеньким будете. Что случилось, Мишенька?
— О, опять, — хмыкнула Ленка. — Коронное «что случилось». Как же без него?
— Да идите вы к едрене фене! — продолжал кипеть гневом Михаил. — Ей-богу, не хотел звонить. Не хотел! Но не выдержал! Вы мне только объясните — зачем? Что, нельзя было как-то по-другому, каким-то другим способом?
— Что «другим способом»? — Тело Клавдии напряглось, будто неведомая сила сковала ее позвоночник. Нет сомнений, на этот раз действительно что-то случилось. Что-то серьезное.
— А вы не знаете? — обидно засмеялся Подколзин. — Чайником прикидываетесь?
— Никем я
не прикидываюсь…— Ага, и скажите еще, что не по вашей наводочке ко мне гости пожаловали?
— О чем вы, Миша? — Дежкина крепко сжала в ладони телефонную трубку. — Клянусь вам… Я ничего… Я пришла домой десять минут назад…
— А пять минут назад ко мне пришли двое милиционеров и потребовали кассету. Ту самую кассету.
— Я не имею к этому никакого… — опешила Клавдия. — И вы отдали?
— Отдал, черт вас побери!
— Но как они аргументировали?
— Дубинкой по башке, вот как!
— Че такое? — увидев, как у ее матери вытягивается лицо, испуганно спросила Лепка.
— Иди на кухню, — бросила ей Клавдия Васильевна. — Суп на плиту поставь.
Девчонку как ветром выдуло из прихожей.
— Они предъявили удостоверения?
— Предъявили, — негодовал Подколзин. — Иначе фиг бы я их впустил. Двадцать первое отделение милиции, Бобров и Соколов. Ну скажите, кому понадобилась эта пленка? Кому, мать вашу за ногу?
— Не отходите от телефона, — попросила Дежкина. — Я вам перезвоню.
Через мгновение она связалась с Чубаристовым (на счастье, Виктор Сергеевич засиделся в своем кабинете), и тот оперативно разыскал телефон майора Рогожина, начальника двадцать первого отделения милиции. Еще через минуту Рогожин был на проводе. Дежкина представилась и потребовала у майора объяснений по поводу случившегося на квартире у Михаила Подколзина.
— Странно… — промямлил начальник отделения. — Впервые слышу. Вы можете назвать фамилии оперативников?
— Бобров и Соколов.
— У нас нет таких… — ответил Рогожин. — Журавлев есть, а Соколова и Боброва точно нет. Ошибочка вышла, мадам.
— Это мы проверим, — пообещала Дежкина.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Пятница. 6.14–8.23
Федор позвонил в начале седьмого утра, как раз тогда, когда Клавдия Васильевна уже проснулась. Благоверный каялся, что не дал о себе знать прошлым вечером (мол, поблизости не было телефона), и обещал объявиться к полудню.
— Целый «лимон»! — возбужденно говорил он. — Представляешь, целый «лимон».
— Представляю… — кивнула Дежкина, будто Федор мог видеть этот кивок. — Молодец.
Врал ли муженек или же говорил правду? На самом деле он приводил в порядок чью-то «тачку» или же… Впрочем, Клавдию это мало беспокоило, а честнее сказать, ей было на это ровным счетом наплевать. Прошло то время, когда она испытывала страдания, кусала губы и рыдала в подушку, подозревая мужа в измене. Давно была перейдена та грань, за которой не оставалось ничего, кроме равнодушия и, быть может, толики сострадания. Привычка — вторая натура…
За окном в желтом луче уличного фонаря поблескивали искорки первого снега. Вот и зима настала, а ведь кажется, что лето еще было вот-вот, пару дней назад. Зябко. И тапочки куда-то запропастились. Босиком она пошлепала в ванную. Из Ленкиной комнаты доносился тоненький храп.
«Все-таки надо было ей в детстве аденоиды вырезать, — подумала Клавдия, выдавливая остатки пасты на зубную щетку. — В первую брачную ночь у Ленкиного мужа будет шок. Эх, будет ли она, эта первая брачная ночь?..»