Кондотьер
Шрифт:
— Выбросьте! — предложил, поморщившись, Кейн. — Живее! Замордуют…
Как ни странно, она его поняла. И, разумеется, Кейн был прав. Даже в лучшие времена, как рассказывали ветераны, с террористами не церемонились. Заломить руки, — пусть и даме из общества, — бросить лицом на камни мостовой, пройтись для острастки сапогами по ребрам, — все это цветочки по сравнению с тем, что творилось теперь, после Славной Революции. По нынешним временам, если взяли на горячем, тем более, с дымящимся стволом в руках, измордуют так, что враз потеряешь вместе с человеческим обликом все свои принципы, и достоинство тоже. О том, что изнасилуют между делом и не
— Ну! — перхнул мужчина, начиная крениться набок. — Вы как? И… Помогите мне, черт вас дери!
Совет показался разумным и уместным, словно бы это и не она стреляла только что в Генриха Кейна, известного половине Европы, как Эль Карницеро.
«Мясник…» — Натали выбросила Люгер в канал и успела добраться до полковника раньше, чем набежали городовые с соседних улиц и жандармы от Литовского замка.
— Обопритесь на меня, — предложила она, подхватывая его слева. — Что это?
Запах был недвусмысленный, но поверить в такой абсурд она не могла.
— Вы видели, кто в меня стрелял? — мужчина тяжело оперся на ее руку, но продолжал оставаться на удивление спокойным.
— Это спирт? Да, — опомнилась она, услышав гулкий топот в переулке и трели полицейских свистков. — Высокий, сутулый, лица я не разглядела.
— Я тоже, — мужчина по-прежнему говорил с трудом, дышал с хрипом, — а жаль, удавил бы гада!
— Есть за что, — согласилась Натали. — Вы в своем праве.
— То-то же! — полковник закашлялся.
— Кто стрелял? — крикнул, подбегая, крепкого сложения городовой со старорежимной шашкой на поясе. Сабля то и дело била его на бегу по ногам, но ловкий парень умудрялся придерживать ее, не снижая темпа. — Вы ранены, сударь? Вам нужна помощь?
Слова прозвучали, и волшебство момента исчезло, спугнутое появлением посторонних людей. Или это время, выбитое из колеи ее выстрелом, вернулось на пути своя? Ночь уже не казалась волшебной, а город — покинутым. Небо заволокли тучи, отрезав землю от колдовского сияния луны. Стало холодно и знобко. От черной студеной воды начал подниматься пар. И тишину разбили вдребезги тысячи разнообразных звуков: рокот мотора, охающие вопли сирены кареты скорой помощи, крики, оклики, стук каблуков, свитки, ругань и приказы, одышливое дыхание…
— Вы ранены? — сунулся к Кейну городовой.
— Никак нет.
— Но это же кровь! У вас все пальто в крови!
— Это коньяк!
— Какой коньяк? — И Натали увидела округлившиеся глаза деревенского увальня, превратившегося волею судеб в столичного стража закона.
«Шустовский…» — Генрих продолжал находиться в двух местах одновременно. Один он в легком замешательстве наблюдал за всем происходившим здесь и вокруг как бы со стороны. Другой — говорил и действовал, но как-то не по-людски. Слишком спокойно, почти равнодушно.
Генрих покачнулся, перебитая в двух местах нога давала к вечеру о себе знать, но не упал. Кто-то поддержал под руку, приняв на себя его вес.
«Террористка… Вот же история!»
— Я…
— Вы…
— Кто стрелял?! Вы ранены? — голос грубый, низкий, но сфокусировать взгляд и рассмотреть говорившего Генрих не мог.
— Я?
— Да, да! — прямо над ухом хриплым срывающимся голосом. — Он ранен! Вы же видите, у него все пальто в крови!
— Я не ранен! — возразил «спокойный» уверенный в себе Генрих. — Вы что, запаха не чувствуете?
Он выпрямился, по-прежнему ощущая резкую боль в груди, и уперся глазами
в чьи-то чужие, маленькие и переполненные удивлением и недопониманием гляделки.— Но это же кровь! У вас все пальто в крови!
— Это коньяк! — возразил Генрих, и сам плохо понимавший, что и зачем сейчас делает.
— Какой коньяк? — опешил городовой, Генрих его, наконец, рассмотрел и остался увиденным не доволен.
— Шустовский, — объяснил он, и в этот момент все встало на свои места. Он снова был самим собой, и да — он стоял на набережной канала, опираясь на руку женщины, которая несколько минут назад стреляла в него, но отчего-то не довела дело до конца. Ей оставалось совсем немного — всего один выстрел. Однако она этого не сделала. Впрочем, и Генрих поступал сейчас вопреки логике и привычному образу действий. Хотя, как посмотреть. Это выглядело бы до мерзости тривиально — сдать бабу жандармам. Азбучная истина, так сказать, а Генрих не любил элементарной арифметики, ему нравилась дифференциальная геометрия и высшая алгебра.
— Да! — ответил он на очередной вопрос. — Нет! Не думаю, что мне понадобится медицинская помощь.
— Увы, — покачал он головой. — Сожалею, но не запомнил. Кажется, он был высок и сутул.
— Высокий, сутулый, — подтвердила женщина, по-прежнему подпиравшая его слева. — В шляпе и длиннополом пальто.
— Меня? — переспросила она этим странным ее хриплым голосом, от которого у Генриха совершенно не к месту и не ко времени зашевелилось в штанах. — Наташа… То есть, простите, Наталья Викторовна Цельге.
— Нет, извините, — все тем же возбуждающим ненужные порывы голосом, — я не ношу с собой документов. Да и с чего бы?
«Наташа? Натали… Что ж, имя как имя. На первый случай сгодится, а там… А там жизнь покажет. Поглядим…»
— Нет! — поставил он точку в полицейской суете. — Теперь, господа, вы знаете все, что требуется. Ищите злодея и оставьте нас с Натальей Викторовной в покое.
— Разумеется! — сказал, как отрезал, выслушав жалкие возражения жандармского вахмистра. — Я свои права знаю. Да, и в любом случае, я иностранный подданный и жертва нападения, а не подозреваемый. Компреву? Хотите быть полезным, господин офицер, вызовите извозчика!
Ехать оказалось недалеко.
— Остановите здесь! — приказал полковник, едва таксомотор свернул в Тарасов переулок. — Вот, держите! — протянул он извозчику сложенную вчетверо ассигнацию и вслед за Натали покинул салон старенькой Волжанки.
— Надеюсь, у вас нет еще одного ствола? — в свете уличного фонаря черты его лица казались нарочито резкими, взгляд темным, усмешка — опасной.
— Увы! — ей не хотелось сдавать позиции, но, к несчастью, полковник переигрывал ее по всем пунктам. Однако за вовремя брошенное — равнодушным или, во всяком случае, ленивым голосом — двусмысленное словцо полагалось, как минимум, одно выигрышное очко.
— Что ж, мелкий скот тоже дает навоз, — то ли он читал ее словно открытую книгу, то ли Натали пропустила что-то существенное в контексте или подтексте.
«Сукин сын!»
Полковник отвернулся от нее и смотрел теперь на будку уличного телефона.
— Я, пожалуй, позвоню кое-кому, не возражаете?
— В час ночи?
— И в самом деле! Но знаете что, Наталия Викторовна, я все-таки попробую. — Он открыл дверь будки, изучил скептически обшарпанный аппарат, вздохнул, и, достав из кармана пальто гривенник, протолкнул его в щель монетоприемника.