Конечная

Леха стоял, приложившись ухом к бледно-зеленой деревянной двери и слушал. Прошел уже, наверное, не один час с момента, когда он услышал с той стороны бодрое «Р-раз!» и звон битого стекла. С тех пор по обе стороны двери стояла тяжелая, давящая тишина. Ни крика, ни вздоха, ни даже предсмертного хрипа. Будто профессор вместе со своим рюкзаком, очками и джинсовой курткой растворился в тумане без остатка.

– Жвачку будете?

Леха подпрыгнул, издав жалкое «И-ить», и развернулся. Перед ним стояла странно знакомая почти взрослая девица в вызывающе короткой юбке и протягивала початую упаковку жвачки со стертым до неузнаваемости названием.

– Я тут жду… – пробормотал Анишин, указав себе за спину.

– Чего? – Шелупонь насмешливо склонила голову набок.

– Там профессор, он… – Леха обернулся и обомлел.

Бледно-зеленая дверь исчезла. На ее месте была сплошная стена, покрытая неровной штукатуркой, и выглядела она так, будто никакой двери на этом месте вовсе никогда не было. Леха провел по стене рукой, легонько стукнул костяшками. Ничего. Какого черта?!

– Так будете или нет?

Леха, поколебавшись немного, снова повернулся к собеседнице и машинально протянул руку, но Шелупонь тут же спрятала упаковку за спину:

– А фигушки! Сначала – к Коменданту.

На языке Анишина крутились целые стаи вопросов, но взглянув в насмешливые глаза Шелупони, он проглотил их, не задавая, и почти безучастно ответил.

– Ладно. Веди.

***

Дорога заняла не так долго, как ожидал Леха. Может быть, Шелупонь знала короткий путь. Или он все это время ходил кругами. Или пространство общежития устроено так, что до Коменданта можно легко добраться из любой точки. Так или иначе, минут через двадцать Анишин уже стоял перед дверью с ярко-алой табличкой.

Отчего-то он чувствовал себя виноватым перед строгим усачом. Но, помявшись с минуту, все же решился – постучал и вошел в кабинет.

Теплое пятно света от настольной лампы. Сурово поблескивающий люгер. Бумаги со списками, усы и старинная форма. Все в точности, как в прошлый раз.

– А, Алексей… Образумились, стало быть, – добродушно проворчал Комендант. – Теперь-то оформитесь по всем правилам общежития?

– А у меня есть выбор? – вздохнул Леха.

– Ничего, – Комендант поднялся со своего стула и с хрустом размял затекшие от сидячей работы плечи. – Пообвыкнетесь еще. Поначалу тяжело, я понимаю. Но и вы поймите: раз попали к нам, значит, так было нужно.

– Кому нужно? – Лехин голос дрогнул и с губ сорвался наивный вопрос, который он, тем не менее, не мог не задать. – Почему вы людей едите?

Комендант задумчиво подкрутил ус, подбирая слова.

– Видите ли, – начал он медленно. – Шелупонь приводит сюда тех, кто утратит смысл жизни. Утратит предназначение – что-то, что связывает нас друг с другом и с окружающим миром. Это место живет по законам более древним, чем само человечество. Здесь каждый получает новое предназначение – пользу, которую он принесет остальным. И если своими действиями он эту пользу принести не способен, то должен стать для нуждающихся пищей. Поверьте, не сразу, но вы поймете – мало какая судьба может быть благороднее. Таковы правила общежития.

– Жестокие правила, – произнес Анишин с горечью и осуждением. – Зачем вы их такими установили? Их нужно изменить!

– О, их установил не я, – с не меньшей горечью отозвался Комендант. – И не в моей власти их менять. Я просто служу на этом месте силе, которую сам не до конца понимаю. Только вы и ее винить не спешите. Ведь она – покровительница потерянных – самая потерянная и самая несчастная из нас, потому как потеряла даже сама себя. Но довольно рассуждений. Вам, юноша, и так уже есть, что обдумать. Пойдемте, я покажу вашу комнату. У бабы Вари в блоке как раз недавно освободилось место, когда один товарищ к друзьям этажом выше перебрался. Думаю, вам полезно будет познакомиться с ней.

Перед мысленным взором Анишина вновь предстали седые космы и котел с чудовищным варевом, но он был слишком раздавлен, чтобы спорить.

Выйдя из кабинета, Леха увидел коротко стриженую детскую макушку, торчащую меж лестничных перилл напротив.

– Не балуйся, Шелупонь, – по-отечески мягко рыкнул Комендант, запирая кабинет на ключ. – Упадешь же.

Ребенок повернулся к нему и скорчил рожу, но голову все же убрал.

– А я уже упала, – донесся сверху жалобный голос. – Четыре этажа головой пересчитала. Больно было – аж жуть. Вот с тех пор…

Проходя мимо, Леха бросил взгляд вверх по лестнице. Там, в темноте пролета, пульсировало и извивалось что-то большое и бесформенное. Что-то знакомое и родное, как первый друг в детском саду, как блины с вареньем на завтрак. Но Комендант уже двинулся дальше по коридору и Леха поспешил за ним следом.

Искомый блок оказался всего в паре минут ходьбы от кабинета. Комендант трижды стукнул в дверь костяшками пальцев и посторонился, пропуская нового жильца вперед.

– Иду-иду, – послышался с той стороны приглушенный голос.

Через минуту замок щелкнул и дверь отворилась. На пороге, подслеповато щурясь, стояла старушка с благообразным седым пучком на макушке, едва достающая ростом Анишину до плеча. На ней был синий махровый халат почти до пола и мягкие на вид коричневые тапочки.

– Никак соседушку мне нового привели, – радостно всплеснула руками она.

– Так точно, Варвара Митревна, – подтвердил Комендант. – Знакомьтесь, это Алексей, электрик, а это повариха наша, баб Варя.

– Очень приятно, – выдавил Леха.

– Ой, да вы заходите! – старушка пригласительно махнула рукой. – Чайком хоть угощу, раз такое дело.

– Некогда, Варвара Митревна, – с сожалением покачал головой Комендант. – Служба, понимаете. Так что вы уж без меня пообщайтесь.

***

Чай оказался почти безвкусным, но Леха, успевший уже от него отвыкнуть, наслаждался каждым глотком, между делом оглядывая окружающее пространство. Кухня бабы Вари была несколько больше, чем в других блоках, а один из углов был огорожен раздвижной ширмой. Эта ширма внушала неприятное чувство тревоги, но почему-то куда меньшей, чем можно было бы ожидать. И все же…

– И все же, я не понимаю, – Леха опустил голову и сглотнул вдруг подступившие к горлу слезы. – Почему я здесь? Почему я не могу уйти? Почему…

– Ну-ну, – проворковала Варвара Митревна. – Все ты, милый, знаешь, только признать не можешь. Вот скажи, что последнее помнишь перед тем, как попал в общежитие?

– Я… – Леха густо покраснел от стыда. – Я много выпил и…ну…лежал на улице…

– Это в каком же месяце? – уточнила бабушка, помешивая ложечкой несуществующий сахар в чае.

– В феврале… – Леха затряс головой, отказываясь принимать собственную догадку.