Контактер

Стеклова обняла подругу:

– Зачем наговариваешь на себя? Очень даже ты у нас современная и талантливая. Посмотрите, Колян, над столом ее работу. Это Надежда изобразила меня.

– В будущем, - заключил он, рассматривая выполненный углем портрет. Автограф все же поставлен.

– По-вашему, это лишнее?

– Искусство должно быть анонимным. Тогда уменьшится число халтурщиков и бездарей, останутся лишь те, кем движут высокие, бескорыстные мотивы.

– Все это не ново, - поморщилась Березова.
– Уже слыхали.

– Между прочим, бескорыстнее всех графоманы, разные дилетанты от искусства, - вставила Стеклова.

– Анонимность привела бы ко всеобщей нивелировке, - Березова скучно откинулась в кресле.

– Разве лицо художнику создает его подпись под работой?

– И она тоже.

– Петрова от Иванова отличали бы по стилю, манере, а не по фамилии.

– Что-то порочное есть в этих мечтаниях. Книга без автора, балерина без имени. Таня, чего ты молчишь? Тут такую бомбу готовят искусству. Тебе хочется писать статьи без фамилии?

– Сегодняшний очерк я бы с удовольствием напечатала анонимно.

– Наверное, не получился, да? Вот видите, Колян, ваша теория на глазах терпит крах: в ход пойдет именно халтура, от которой вы жаждете избавиться, не будет ответственности художника перед людьми - без подписи не стыдно преподнести и ерунду.

– Со временем сознательность повысится, само мышление станет иным. За книги, скульптуры, художественные работы платить не будут, значит, корыстный момент отпадет и останется чистая, ничем не замутненная любовь к искусству.

Стеклова усмехнулась: кто бы рассуждал о сознательности...

– Небось на творческих хлебах сидите?

– Сижу. А что?

– Плохо это.

– Отчего же?

– Да оттого, что сделались миллионершей.

– Ошибаетесь. На хлеб насущный приходится зарабатывать в основном портретами на заказ, до миллионов и даже тысяч далековато.

– Я не о деньгах, я о времени, хотя время, как известно, деньги.

– Не очень ясно.

– Что же тут неясного? Птичница Ольга Андреева вкалывает на ферме ежедневно от сих до сих, а вы...

– Я тоже вкалываю, и еще как!
– Полноватые щеки Березовой порозовели, и она стала похожа на обиженного ребенка.

– В свое удовольствие вкалываете.

– По-вашему, Андреева вкалывает без радости?
– вмешалась Стеклова. Что за чушь! Она известнейший в области человек, депутат. Да откуда вам известно, что работа не помогает ей расти, не заполняет ее жизнь! Впрочем, я поняла вас. На ваш взгляд, только престижные профессии могут давать удовлетворение.

– Вовсе нет!
– дернулся он.
– Творческие, а не престижные.

– Сами-то вы кто?
– спросила Березова.

Стеклова обомлела - вдруг возьмет да ляпнет, как ей?..

– У меня много профессий. Хотите, нарисую ваше лицо?.

– И все-то вы умеете, за все хватаетесь.
– Стеклова обернулась к подруге: - Представь, очерк мне дописал. Теперь вот на твой хлеб покушается.
– А про себя договорила: "Во всем воображает себя спецом, на самом же деле ничего толком не умеет".

Между тем, Колян уже набрасывал карандашом портрет Березовой.

– Ну-ка, ну-ка, - полюбопытствовала она и хотела подойти посмотреть, что там получилось, но он остановил:

– Минуту.

Сделав последний штрих, встал и преподнес свою работу. Тонкие губы Березовой расплылись в улыбке:

– Что? Я такой миловидной кажусь вам? Нет, ты посмотри, Таня, как лихо он набросал меня и с какой космической скоростью.

– А вы разве не догадывались, что вокруг много если не талантливых, то способных? Вероятно, творческие работники считают себя чем-то исключительным. А между тем, почти каждый чем-нибудь да одарен природой.

– Так уж и каждый, - возразила Березова, все еще разглядывая свой портрет, сделанный любительски, неумело. Но что-то удалось схватить.

Он поднялся, опять стал мерять комнату шагами. Ему было явно душно и тесно в квартире. Какие темные силы носят его по жизни? Что все же он натворил?

– Дилетант! Во всем дилетант!
– зло вырвалось у Стекловой.
– Ни к чему душа не привязана, ни за что не отвечает, ни за кого не болит. И на лбу печать никем не признанного гения. Конечно, и стихи пишете, и мелодии сочиняете. За все беретесь, а в итоге ничего не выходит. Нет в вас главного чего-то, своего, личного. И откуда вы такой?

"И впрямь, откуда?" - спросил он себя. Нахватался отовсюду понемножку. С детства читал запоем. А потом стал растворять в себе тех, к кому притрагивался, ничуть не заботясь о собственном стержне. Нет у него этого стержня, оттого так легко вбирает в себя то одного встречного, то другого, если чувствует, что может подзарядиться энергией радости, беззаботности. К таким же, как детдомовский Леня Носов, ставший индикатором его странного дара, старается не подходить слишком близко - душа разбаловалась и размякла в постоянном кайфе.

– Такое впечатление, - в раздумье сказала Березова, - что вашего пара хватило бы и на турбину, но вы пускаете его в свисток.

Стеклова насупилась. Было невмоготу смотреть, как он мотается туда-сюда.

– Я привел вас в замешательство?
– Он остановился напротив нее.
– До сих пор разгадываете ребус, кто я и откуда?

– Разве и Таня не знает?
– удивилась Березова.
– Это уже интересно. Она заерзала в кресле, поудобней устраиваясь, как на представлении.
– У вас что, блиц-роман?

– У нас деловые отношения, - строго сказал он.

– Да, Надя, у нас дела, - кивнула Стеклова.
– Но ты не уходи.
– И неожиданно для себя стала обсуждать, какого цвета полоски пустить на свитер Юрке - собралась вязать, а фасон не продумала.

Он продолжал ходить по комнате, удивляясь, до чего они разные, эти женщины, с которыми его столкнул случай. Несмотря на распахнутость людям, открытость, вряд ли Березова уделила бы ему столько внимания, сколько Татьяна. Скорей всего тут же выдворила бы за дверь. Такие в критических ситуациях действуют слишком правильно. А вот Татьяна не каждого и не сразу впустит в собственную душу, хотя и быстро увлекается людьми и способна на безрассудные поступки. Зато и отважно любопытна, и сопереживания ее глубже, более цельны, надежны.