Корабль дураков

Действительно, в случае поражения вице–президент Академии наук мог потерять гораздо больше, чем поэт. А о Юлюсе Сабаляускасе вообще было трудно предсказать. Всю жизнь учился, готовился к такой службе, потеряв которую, оставалось бы только траву на корм для собак запасать.

— В нашем классе ты был самым младшим. Подвижным, Kaк ртуть, не очень обязательным… Кто бы мог подумать, что ты забуреешь, как старый солдат? — похваливал я Юлюса. — Спасибо, что не испугался и так мужественно пошел с нами.

— Еще неясно, кто кого приручал, — отшучивался Юлюс. — В гимназии я тебя избегал. Комсорг, наган в кармане!.. А ты, оказывается, только снаружи такой стальной, а внутри — снисходительный и мягкий… Но с перцем!

— Витаутас, — сдвинув меха гармоники, объявил Статулявичюс, с этого дня начинаю перечитывать еще раз все твои произведения.

От этих слов я почувствовал себя на седьмом небе. О большей награде я даже не мечтал, хотя спустя какое–то время, пытаясь все загладить, руководство представило меня к ордену Трудового Красного Знамени.

— Шире грудь! — пошутил премьер В. Сакалаускас. В наградном документе было написано: «За многолетнюю и плодотворную творческую работу».

Вдохновленные успехом, писатели начали готовиться к новому собранию с Институтом литовского языка и литературы, где планировалось обсудить неотложные проблемы нашего языка. Проведению собрания стал противиться Н. Митькин. Чтобы выйти сухим из воды, секретарь парторганизации Ромас Гудайтис начал меня уговаривать:

— У тебя уже есть опыт, ты прекрасно владеешь аудиторией… — Не могу, устал, уже год как ничего не пишу… Кроме того, у меня не десять рук, есть много других писателей, критиков, ученых, которые лучше разбираются в этом деле. — Это была только отговорка. В действительности я не хотел связываться с этим очень скользким человеком.

Придя на работу в киностудию начальником сценарной коллегии, я нашел и околачивавшегося там Ромаса Гудайтиса. Творческой пользы от него — никакой. Это был необыкновенно услужливый, слащавый и всюду липнущий клерк.

— Мухолов, — коротко характеризовал его старейший член коллегии Г. Канович.

Гудайтис писал разные «информашки» о работе студии, пробовал силы в критике, но режиссеры над его потугами только смеялись, а он не сердился, все сваливал на свою молодость и, где только мог, хныкал, что ему негде жить, что не хватает денег на питание новорожденному… Мы выделили ему солидное пособие, а он, голодающий, купил красные «Жигули». Одурачил меня сувалькиец, надул у всех на глазах, но таким шагом как бы поднялся вверх по лестнице карьеры.

Спустя некоторое время о моей решительной деятельности поползли всякие сплетни, пошла утечка и конфиденциальной информации. В один прекрасный день со мной изъявил желание встретиться ответственный работник госбезопасности Витаутас К., с которым я когда–то учился в начальной школе. Это был необыкновенно тихий и приличный мальчик. Став майором, он не изменился. После краткого разговора о погоде и о здоровье он меня спросил:

— Какие ты там в студии затеваешь революции, что слухи и до нас доходят?

— Никаких. Я хочу заставить людей честно трудиться. Зарплаты в студии фантастические, а портфель сценариев пуст.

Постепенно Витаутас перевел разговор на идеологию, лояльность…

— Сидя на мешке с деньгами, любой лоялен, но отними только несколько рублей, как начинает копаться в твоем прошлом, придираться к каждому слову…

К концу беседы он заговорил конкретно: а так было, а так говорил, а так делал?. Мне стало все ясно, но я проверил. Придумав несколько глупостей, я пригласил верных друзей и в присутствии Ромаса Гудавичюса их высказал. Вскоре об этой болтовне узнал куратор киностудии. Тогда я вызвал Ромаса и спросил:

— Сам уйдешь или тебе помочь?

— Я все понял, — не отпирался он и тут же написал заявление. Директор киностудии Лозорайтис с большим удовольствием подписал приказ об увольнении.

— Я чувствовал, что он такой… Ей–богу, чувствовал… Такой уж слащавенький, такой прилипчивый, хоть в ухо ему писай… И эти постоянные звонки заступников…

Так мы на долгое время расстались, а во время первого съезда «Саюдиса» он пробрался ко мне и, чуть не плача, принялся умолять, чтобы я предоставил ему слово. Ромас весь дрожал, волновался, умолял:

— Я хочу исповедоваться, хочу сказать все…

А уж как сказал, так сказал: все его насиловали, эксплуатировали,

а он как был, так и остается непоколебимым патриотом «края расстрелянных песен» из того же округа, в котором председательствовал его отец, весьма прославившийся борьбой с кулаками и бандитами. Словом, Ромчuк решил превзойти себя, но не пожелал пачкать рук.

Я припомнил этому стукачу некоторые его заслуги, поэтому он очень быстро от меня отвязался и начал сам готовить собрание. Но от ответственности все равно увернулся и уговорил выступить СО вступительным словом В. Бубниса. На собрании расстался наконец со своим страхом и ю. Марцинкявичюс, очень осторожно выступил трижды иезуит В. Кубилюс, тогдашний пестун советской литературы, ныне черносотенный ее могильщик.

Выступал и я, не помню с чем, но во время перерыва писатели принялись меня критиковать, дескать, я не прав, в отношении литовского языка нет никакой дискриминации, что слишком грубо заявил, будто по данному вопросу осуществляется колониальная политика. Особенно старались Раймондас Кашаускас и Юозас Апутис. Мол, к этим словам могут придраться и запретить хорошо начатое дело.

— Раймондик, а что начал ты? Что сделал хорошего?.. Ты только бегал с ночным горшком за Слуцкисом и вставлял нам палки в колеса.

Услышав это, сдержанный Г. Канович подошел и, как Киндзюлис, сказал:

— Петька, ты со своей откровенностью когда–нибудь сядешь. — А что, может, неправда?

— Правда, но знаешь, у народа уши к этому еще не привыкли.

После двух таких собраний, расшевеливших Литву, авторитет творческих организаций рос не по дням, а по часам. Появилось необыкновенно много активистов, желающих нам помогать, действовать, выступать… Молчал и выжидал только Союз журналистов — форпост А. Лауринчукаса. На встрече у них мне было высказано немало ироничных и даже сердитых замечаний, дескать, начатая писателями «игра» может принести нашей республике много бед, правительство есть правительство, а партия — есть партия, с такими силами вести игру не следует, достаточно только искренне им помогать. Словом, слабосильные людишки, которых постоянно обманывают, должны помогать могущественным, засекретившим свои действия, партократам. Логика более чем лауринчукская: появляется четвертая сторона доллара, только непонятно, откуда и для чего.

Подручные партии остались верными себе, если не считать нескольких тележурналистов, которые так перестарались, что даже самим стало стыдно. С детства я терпеть не мог малейшего ханжества, а ханжествов политике, я и сегодня так считаю, — тройное несчастье литовцев. В конце собрания, подобно воробью, залетевшему в затянутый паутиной костел, принялся чирикать вечно активный товарищ Р. Эйлунавичюс. Сколько времени я знаю этого человека, сколько слышал его речей — все они похожи одна на другую, как мыльные пузырьки. Видите ли, я ничего не делал, так как был очень занят, но зато прекрасно знаю, как все можно сделать. Надо немедленно брать инициативу в свои руки везде, начиная с экологии и кончая буфетом Союза журналистов. Подобными бонапартистскими замыслами ЭТОТ человек пробавляется и поныне, только, конечно, за большее вознаграждение.