Кордон

Адские трудности испытывала команда «Авроры» во премя бурь. Шарахались люди из стороны в сторону, падали с ног, ползали, облитые ледяной водой, на четвереньках, приноравливались к капризному и бешеному ветру. В такие моменты нельзя было допустить малейшей оппошности. Ошибка в ураган могла дорого обойтись экипажу: нетрудно попасть в гости к Нептуну. Не зря же

среди моряков бытует поговорка: «Красиво море, но тяжела матросская доля».

У Заборова не выходил из головы Матренин. «Стыдно, Игнат, за тебя! — недовольствовал Матвей Сидорович. — Что теперь подумает господин лейтенант? Ничему, подумает, не научил тебя старший боцман. Конфуз да и только! Вот отберу чарку водки, и будешь знать, ядреный корень, как при сурьезном деле шутки шутить…»

Не похож, ой, не похож Матренин на других матросов. Редко кого встретишь из моряков, кто бы не приправлял свою малосвязанную речь крепкими русскими словечками, которые не печатают в книжках. Старший боцман в экипаже, пожалуй, владеет самым большим набором смачных слов. Вряд ли кто сумеет перещеголять его в палубной словесности. Однако ни он, ни кто другой на фрегате, кроме Матренина, не ругается в Бога и святых. Пытался Матвей Сидорович вразумить богохульника, заступиться за всевышнего и его апостолов, но куда там! Заборов понял, что Матренин обижается на Бога, на несправедливость небесного чудотворца. А идет это у Игната от тошной жизни. В сороковом году, когда в России был страшный голод, о котором запретили даже писать в газетах, у Матренина умерли молодые родители, оставив на произвол судьбы пятерых детишек. За что, за какие грехи наказал миротворец невинных и беззащитных мальцов? Пристроив младших братишек и сестренок в деревне к чужим людям, десятилетний Игнат ушел в город. Два года он был поводырем слепого нищего старца. А когда тот умер, маленький оборвыш устроился на кожевенную фабрику в вонючий цех по выделке овечьих шкур. С пят надцати лет, до того, как угодить в матросы, гнул свой неокрепший хребет в порту, работая крючником. «Вот и осуждай такого человека! — Заборов устыдился — Отбирать у Игната водку никак нельзя…»

Мысли старшего боцмана перекинулись на погоду

Опасны, очень опасны судам в открытом океане тайфуны. Они свирепы, злы и беспощадны к морякам. Их почему-то называют женскими именами: Джорджия, Эльза, Генриетта, Карина… Особенно люты северные ветра. Однако затишье пугало Заборова больше, чем штормы. Оно его просто угнетало. Ну, конечно, денек постоять можно, но не больше. Отдохнут люди от авралов, покупаются в спущенном на воду парусе (никого акулы не утащат), и надо двигаться, приближаться к цели. А залив

Де-Кастри, оказывается, еще далеко. Длительная стоянка очень страшна. Экипаж каждый день ест и пьет. Вода в деревянных чанах и бочках начинает портиться. А если и такой, тухлой, не хватит?.. Есть в задержке фрегата и другая опасность. Заборов вначале даже не понял, почему Изыльметьев распорядился нести во время штиля усиленную вахту. «Ну кто в затишье к нам подойдет? — рассуждал недавно старший боцман, — Мы стоим, стоят и другие парусники». Однако капитан-лейтенант напомнил ему о времени. Словно прочитав мысли Заборова, он сказал:

— У англичан и французов, Матвей Сидорович, много сейчас паровых судов. Штиль для них самая удобная пора. Проявлять беспечность не будем, дабы не стать легкой добычей современных пиратов…

Долгую н нудную неделю вокруг фрегата стояло знойное затишье, не шевелилась лазурная гладь. Смирная и ласковая, но по-своему коварная мифическая особа, названная древними греками Галиной, не торопилась покинуть место вынужденной стоянки русских моряков. Затяжной штиль не на шутку встревожил авроровцев. В их планы не входила длительная стоянка в такой дали от материков. В какую сторону ни поверни — до земли тысячи миль. Немало было морских трагедий, когда целые экипажи погибали от жажды вблизи суши.

На восьмой день кроткая Галина тихо и тайно оставила «Аврору». Она исчезла от легкого дуновения ветра. На фрегате заколыхались паруса.

— Ура-а! — закричали моряки, словно после длительного плавания увидели землю. В воздух полетели бескозырки.

Посвежело, зарябило воду. Определив силу и направление ветра, авроровцы закрепили нужные паруса, и фрегат, к всеобщему удовлетворению экипажа, медленно двинулся на северо-запад, к заливу Де-Кастри.

Сутки, вторые, третьи шел корабль. Вокруг был тот же утомительный простор, скучное однообразие. Где же ты желанный берег? Сколько до тебя осталось тысяч миль? И вдруг веселое оживление: авроровцы увидели стадо усатых китов. Запросы и потребности людей в пище и зрелищах от пещерного бытия до последнего времени не утратили своего первоначального значения. Влекомые любопытством, авроровцы высыпали на палубу.

Могучие животные появились недалеко от фрегата.

Видимо, еще не пуганные китобоями, пять серых морских гигантов спокойно взирали на пересекающий им путь парусник, не погружаясь в воду. Приблизившись к кораблю не далее двух кабельтовых, киты замедлили движение, дожидаясь, когда он пройдет мимо. Поняв, что им не грозит опасность, гиганты продолжили путь, заметно увеличивая скорость. Самый крупный кит (по предположению моряков, «хозяин гарема»), плывший впереди, погрузил тело в воду, оставив над поверхностью моря только громадную голову. Повернув сетчатую пасть к сородичам, исполин издал пронзительный звук и, помедлив, словно соображая, все ли поняли его «команду», исчез под волнами. Через секунды над водой показался его хвостовой плавник с широкими — не менее трех саженей— лопастями. Гигант, как догадывались моряки, осознанно держал плавник против ветра. Следом за вожаком то же самое проделали остальные киты. Полосатики, удивительно, но факт, использовали хвосты в качестве парусов. Прошли минуты, и киты, вспенив воду, одновременно высунули головы, брызнули вверх мощными двойными фонтанами. Набрав воздуха, исполины снова исчезли под водой, неподвижно держа над ней свои лопасти-паруса. Авроровцы, шутя и смеясь, наблюдали за забавными животными до тех пор, пока те не скрылись из вида…

Несмотря на то, что корабль довольно-таки далеко ушел от берегов Америки и опасность погони стала маловероятной, Изыльметьев не отменил своего распоряжения — на фрегате продолжали нести усиленную вахту, орудия стояли расчехленными. Сигнальщики, вахтенные офицеры, не выпуская из рук подзорные трубы, до боли в глазах всматривались в серую даль, стараясь обнаружить судно. Увы! Круговое пустынное безмолвие — никаких признаков жизни.

В полночь, с ударом склянок, лейтенант Константин Пилкин заступил вахтенным офицером. Он сменил Александра Максутова.

— Нудно, Константин Павлович, все-таки нести вахту ночью, — пожаловался Максутов, снимая с рукава повязку. — Ни зги не видно. Мгла, не за что зацепиться глазу. Дремота одолевает. Идем без огней, крадемся, как пираты. Кому нужна сейчас усиленная вахта? Переборщил Старик!

Последняя фраза насторожила степенного и рассудительного Пилкина. Он ее не однажды слышал на фрега-

те. Старик — это командир корабля. Так его за глаза — кто уважительно, кто пренебрежительно, а кто просто по привычке — зовет весь экипаж. Вроде бы фраза «переборщил Старик» и безобидная, но это, как понимал Пил-кин, только на первый взгляд. Если ее повторять часто, увязывая с ней промахи Изыльметьева, иногда и не промахи, то она получается обличительной, как бы во всех неудачах экипажа виноват командир корабля. Так ли это на самом деле? А разве порядочно осуждать действия командира за его спиной, сочувственно поддакивать неудачникам, подбадривать обиженных на Изыльметьева? Кое-кто из молодых офицеров недопонимает, почему так, а не по-другому поступил опытный моряк. Вот и лейтенант Максутов подхватил фразу «переборщил Старик». Пилкин старше князя на два года. Он не разделяет его мнение об Изыльметьеве. Командир корабля, введя строгие меры на фрегате, не хочет, чтобы экипаж ослабил бдительность и осторожность в чужих водах, Иван Николаевич знает лучше других, что беспечность людей может привести к неприятностям. Хорошо бы, если это осознал и двадцатидвухлетний лейтенант Максутов.

— А ты, Александр Петрович, на Старика не обижайся, — сказал Пилкин. — Он за наши грешные души беспокоится. Может, война с Англией уже началась. Русских кораблей мы в этих водах не встретим, их тут просто нет, а «владычица морей» наверняка во все концы своих акул разослала… Зря Ивана Николаевича не кори — осторожность никогда никому не вредила…

— Да у нас же сорок четыре ствола! — горячо возразил Максутов. — Это тебе не фунт изюма.

— А если нас встретят два, три фрегата? — в пику спросил Пилкин. — У англичан, будь здоров, оружие не хуже нашего.

— А-а! — Максутов капризно поморщился. — Часовой у флагштока, вахтенный у склянок, дневальный на шканцах, сигнальщики… Все равно от усиленной вахты проку нет, только зря людей мучаем. Что в два глаза смотри, что в четыре, — один черт. Ночь как сажа, и в ушах только шум моря…

Пилкин с улыбкой покачал головой.

— Тебя послушаешь, совсем вахту отменить надо, — незлобно сказал он. — Зря ты, князь, так настроен сегодня. Это нас не видно и не слышно. Пусть враг идет с огнями. Мы его за пять миль приметим и решим тогда, как действовать. Нет, нам демаскироваться в таком положении никак нельзя. А торосы, ропаки {Ропак — торосистая льдина}, айсберги? Не одна, так другая опасность подстерегает. Моргни, и в беду попадем.