Король-девственник

— А чего же я должен опасаться большего?

— Поэмы, которая обыкновенно посвящается жениху, государь!

Король мгновенно вспыхнул, как краснеет молодая девушка при внезапном предложении влюбленного.

Он проговорил быстро, дрожащим голосом:

— Объяснись, Карл; расскажи все, что тебе известно.

— Государь, я ничего наверное не знаю, но у меня есть данные предполагать, что приготовляется для вас нечто, могущее вас встревожить, и нечто такое, что будет не по вкусу вашему величеству.

— В чем состоят твои подозрения? Назови их.

— Королева Текла приехала в Нонненбург ночью, неожиданно, и потихоньку вошла во дворец, так, что ни трубы, ни барабаны не успели известить об ее приезде.

— Моя мать — женщина серьезного ума, и потому избегает всяких этикетов.

— Но на этот раз, ваша мать хотела избежать не шумного официального приема, а…

— Чего же?

— Любопытства придворных и слуг.

— У нее, значит, была причина скрыть от всех свое присутствие?

— Не для себя лично, но ради тех двух особ, которые ее сопровождали.

— Моя мать вернулась не одна?

— Вы знаете, государь, что я сплю чутко, как птица, а моя походка легка как у кошки? Ночью, третьего дня, я услышал, как тихо отворились главные ворота дворца. Кто бы мог приехать в такой час! Вы, может быть, подумалось мне. Я мигом вскочил с постели и, одеваясь на ходу, спустился вниз. Под сводами проходили чьи-то тени, предшествуемые кастеляном, державшим в руке зажженный фонарь; я притаился у стены, около большой статуи Максимилиана Христофора. Тут я узнал вашу мать, позади которой шли две женщины.

— Ты также узнал их?

— Увы! государь, там было так темно, и обе женщины были закутаны с ног до головы. Я угадал только то, что одна из новоприбывших, также закрытая вуалью, должна была быть старухой; судя по манерам и походки, она напоминала почтенную дуэнью.

— А другая? — спросил король.

— Другая двигалась очень решительно, будто забавляясь всей этой тайной; походка очень легкая, почти скачками; ее вуаль, лишь до глаз, позволил мне разглядеть молодые, очень живые глаза, а из-под кружев заметна была улыбка. Наверное можно сказать, что ей около восемнадцати лет.

Король, отвернувшись в сторону, покраснел.

— А на другой день ты ничего не разузнал?

— Ваше величество не может сомневаться в том, что я постарался это сделать. Но ни одно живое существо не видело этих двух таинственных личностей, кроме кастеляна, которому, вероятно, запретили говорить об этом, потому что он ответил мне: «Вам это приснилось, господин Карл»! Тогда я сам принялся за розыски. Во дворце не осталось ни одной залы, ни одного павильона в садах, где бы я не перерыл все. Тщетная надежда. Пустота, безмолвие: точно следы исчезнувших видений.

— Быть может, они уехали?

— Я вполне убежден в противном!

— Однако…

— О! государь, вам не безызвестно, что есть покои, в которые я не мог проникнуть.

— Какие?

— Покои королевы Теклы!

— Ты думаешь, что обе эти женщины находятся в покоях моей матери?

— Думаю ли я? Да я уверен в этом. Вы знаете, что в часовне у королевы есть орган?

— Да

— Ну, так вчера вечером, когда я сторожил под окнами часовни, я услыхал…

— Моя мать играет иногда на органе.

— Но она играет, преимущественно, печальные псалмы или какое-нибудь духовное анданте, в котором изливаются жалобы тоскующей души. Государь! Я услышал свадебное аллегро из оперы «Рыцарь лебедя»!

Король невольно вздрогнул. Он принялся ходить взад и вперед по снегу. Иногда схватывался за голову руками и вдруг остановился, весь бледный.

— Карл! Карл! — вскричал он, встряхнув своими развевающимися по ветру кудрями, — я должен бежать! Понимаешь ли ты меня? Я хочу бежать. Быть далеко от моей столицы, от двора, далеко от всех этих утомляющих меня знаков преданности и тягостных интриг, далеко от всех тех, кому я принадлежу, потому только, что я их властитель! Я разорву и свои, и их цепи. Трон — это ужасное место мучения, и я не хочу более сидеть на нем. Подобно Вальтеру Фогелейде, моя душа, свободна, как птица, заключена в тело, у которого, к несчастью, нет крыльев. К тягостному и без того уделу быть человеком я не прибавлю новой тягости — быть королем. Я должен ускользнуть от них и исчезнуть! Вероятно, на каком-нибудь неизвестном берегу найдется тихое уединенное место, где можно будет скрыть от всех глаз весь позор и тоску своего существования. Я хочу оставить в людской памяти воспоминание о себе, как о таком человеке, который прошел мимо них, но никогда уже не вернется!

— Я готов следовать за вами в путь, сказал Карл. — Быть может, вашему величеству угодно будет отправиться во Флориду? Судя по слухам, это довольно пустынная страна. Там, по берегу черных озер, растут великаны — цветы, полные душистого яда, так, что птицы, напившись из них этого ароматного сока, тотчас же начинают хлопать крыльями и падают, опьяненные и мертвые, пропев в каком-то предсмертном экстазе чудную песнь. Нельзя подумать, чтобы ваши министры стали преследовать вас и в этой стране своими просьбами подписать проекты выборов национал-либералов, да и ваша матушка не привезет туда к вам ваших невест. Вот, это верно. Едемте. Ах! вот что я вспомнил, — прибавил Карл, — что ожидает Ганса Гаммера в том случае, если мы уедем! Ведь, никто, кроме короля, не чувствует к этому великому человеку ни малейшей привязанности; кроме того, я знаю, наверное, одну королеву, четырех министров и двухсот депутатов, которые выжидают лишь удобного случая, чтобы сослать его в изгнание, и две или три тысячи музыкальных композиторов, которые готовы освистать его, как только ваше величество перестанет аплодировать ему, да многочисленное количество евреев, которые, как известно, люди крайне недоброжелательные, в руки которых я не желал бы ему попасть, особенно, ночью, где-нибудь неподалеку от леса.

— Смеясь, ты, однако, говоришь правду, — сказал задумчиво Фридрих. — Я не должен оставлять свою задачу, не доведя ее до конца; мне приходится остаться королем, для того только, чтобы сделать Ганса Гаммера богом.

И прибавил:

— Ты привел лошадей?

— Да, ваших любимцев: черную кобылу, Ночь, и другую, Грань. Я оставил их у подножия горы, возле хижины вашей кормилицы; пока они жуют траву и снег, старая Вильгельмина приготовляет молочный суп и черный хлеб для нашего утреннего завтрака.

— Следовательно, я возвращусь в Нонненберг, — задумчиво проговорил король, — ступай, Карл, я иду вслед за тобой.

И положив руку на плечо своего молодого слуги, он начал спускаться по снежным ступенькам и льдинам, направляясь к подножию горы.

Он еще раз остановился и взглянул вокруг себя.

Та же грандиозно расстилавшаяся картина Альп, со своими гранитными уступами усеянными игловатыми соснами, ветви которых склонялись над бездонными пропастями, укутанными дымчатым туманом; по бледно-голубому небу неслись легкие облака, гонимые тихим ветром, который иногда, подняв рассеянные хлопья снегу, превращает их в снежную пыль; а январское солнце освещало ледяные скалы и снеговые вершины, переливаясь разноцветными красками на усыпанных снегом ветвях дерева.

Он опять приложил флейту к губам. Та же песнь, которую он играл прежде, протяжная и звучная, нарушила это безмолвие природы и снова разлилась тихими переливами, похожими на падающие капли воды начинающего оттаивать ручейка. Но теперь на этот призыв флейты не ответил уже голос альпийского соловья, который служил тогда как бы ответом идеала на запросы счастья и грез.

Затем, бросив последний долгий взгляд, будто желая навсегда сохранить в памяти всю эту белую картину зимы, и глубоко вздохнув всею грудью, точно желая унести в своих легких весь свежий воздух этих обширных возвышенностей, король-пастух, спустился по снежной тропинке, задумчиво прошептав: