Корсар
Шрифт:
Тома поломался.
– Если захочу, - сказал он.
– Ты тоже хороша. Чего ты на нее нападаешь? Что она тебе сделала?
Гильемета всем своим видом выразила крайнее презрение.
– Мне?
– прошипела она, вытянув губы. Мне? Анна-Мария? Что бы она могла мне сделать? Или ты воображаешь, что я с ней разговариваю? Святые великомученицы!.. Да ни одна из нас, кто хоть чуточку себя уважает...
Но Тома насмешливо ее прервал:
– Ну да, болтай! Стану я тебя слушать!.. Ты забыла, что вас с ней было водой не разлить. А теперь она у тебя черна, как
В ярости Гильемета со всей силы его ущипнула.
– Мне попало? Мне? Ей богу, ты не в своем уме. Да я ей ногтями глаза выцарапаю и заставлю прощение просить, твою потаскуху! Приведи ее сюда, если хочешь ее посмотреть слепую!..
– Тише, крикунья! Замолчишь ли ты, наконец? Покричи еще, и тогда кое-кто другой за тебя возьмется.
Он показал пальцем на деревянную лестницу и расположенную над ней дверь в комнату стариков. Гильемета смущенно опустила голову.
– Дура, ты, дура, - ласково сказал он.
– Да нет, не пойду я к ней, к Анне-Марии.
– Верно?
– недоверчиво спросила она.
– Так же верно, как воскресная служба. Ты же знаешь, тебе я не часто вру...
– Значит, она тебе больше не нужна?
– Нет! Мне нужна другая...
– О!
– сказала она и радуясь, и сердясь.
– Этому я еще могу поверить... Но бабник же ты!.. Ладно, я тебе на этот раз прощаю... Уж очень мне интересно будет посмотреть на рожу той, когда она узнает!
– Она не узнает.
– Как же! Да я сама ей скажу, когда встретимся у колодца!
– Вот сплетница! Уж больно ты любишь шишки да царапины!..
– А сам-то!
Стоя друг против друга, они залились смехом.
Гильемета не могла успокоиться:
– Скажи-ка... Кто это, новая-то твоя?
Но Тома насмешливо свистнул.
– Кто?
– сказал он, - а та, к которой я пойду... и которая мне не прожужжит ушей, как ты, болтунья! Ну, теперь довольно. Дай пройти, мне пора... Уж первый час, никого не останется в кабаке!
Она за него уцепилась:
– Скажи, кто? А то не пущу...
Он поддразнил ее:
– Береги лучше юбку!.. Я сам тебя не пущу...
Красная, как мак, она вырвалась сильнее, чем стоила эта шутка.
– Иди, дурной!.. Вот тоже... видали вы такого пирата?
– Замолчишь ты, балаболка?
Насильно ее поцеловав, он захлопнул за собой дверь.
VII
В кабаке у Больших Ворот матросы Жюльена Граве все еще пьянствовали. Все были налицо. Входящего Тома Трюбле со всех сторон встретили криками.
– Будьте здоровы!
– сказал он, отвечая всем сразу.
– Вот и я опять, как обещал. Где бы тут присесть?
Он перелез через две скамейки и через стол. Плащ свой вскинул на плечо. Ножнами своей шпаги он задел чей-то стакан и опрокинул его.
– Смотри-ка, Трюбле!
– вскричал сидевший за стаканом.
– Твоей шпаге пить захотелось.
Трюбле засмеялся. В дальнем углу кто-то, сидевший за столом с несколькими собутыльниками, поднялся с табурета.
–
Шпага?– сказал он.
– Так, стало быть, мы теперь уже дворяне?
Тома Трюбле, успевший сесть, сразу вскочил.
– Кто меня задевает?
– сухо спросил он.
Но тот предпочел благоразумно промолчать. Тома снова занял свое место. Матросы поднимали вокруг него стаканы.
– Трюбле, матрос! Ура! Выпей за наше здоровье!
Он выпил. И пока служанка подавала новую кружку, он сделал вид, будто портупея ему мешает, и, отстегнув ее, положил шпагу на стол, как при нем это давеча сделал кавалер Даникан.
– Черт подери!
– выругался он.
– Хочет она пить или нет, а за эту рапиру тоже стоит раздавить стаканчик; это та самая, которую носил покойник Гильом Морван, наш капитан. И, поистине, он хорошо ею владел.
– И ты тоже!
– закричали ребята.
– Ура! Этот стакан за рапиру!
Иные сказали: "за рапиру Гильома Морвана", а иные: "за рапиру Тома Трюбле". Довольный Тома ударил рукой по стальному эфесу, по-прежнему подражая Даникану.
– Так-то!
– сказал он, поглядывая в дальний угол.
– Шпага стала моей, как вы все подтвердили, по праву наследства. И как Гильом ею владел, так буду владеть ею и я, - капитан, как и он...
Он громко произнес надменный девиз, который герцогиня Анна высекла на границе своего замка:
– И "кто бы ни роптал, - так будет! Я так хочу!"
Послышались новые восторженные крики. Один из рьяных матросов со всей силы ударил кулаком по столу.
– Ура!
– завопил он.
– Эту чашу за Тома, капитана!
Чей-то голос, трудно было разобрать откуда, спросил:
– Капитан? Да будто бы?
– Да, капитан!
– властно сказал Тома.
– "Кто бы ни роптал..."
Но никто не роптал, совсем напротив. Во всей кучке матросов с "Большой Тифены" поднялось шумное ликование.
– Правильно сделано!
– кричали со всех сторон.
– Командуй, капитан! Бей голландцев! Да здравствует король! Тома, бери нас к себе на судно, мы твои люди.
– Черт меня побери, - воскликнул Тома, - если я не заберу вас всех, доказавших свою храбрость!
– Когда ты снимаешься с якоря?
– спросил один из самых трезвых.
– Завтра, если захочу!
– решительно ответил Тома.
В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:
– Да сиди ты!
– советовал один из них другому, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле.
– Сиди и подожди немного. Не видишь разве, он пьян?
– Да, - подтвердил еще один.
– И смотри, пьяный, он зол, как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.
Но вставший не слушался товарищей.
– Как собака или кошка, - мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, а он меня выслушает.
– Винсент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры...
– Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, я не ищу ссоры!