Кортес

Грузный, в кожаном колете, с кинжалом за поясом, рваных штанах, с бородой-лопатой, солдат опять, ни слова не говоря, кивнул.

– Если, ребята, мы собрались, чтобы здраво рассудить, что делать и куда идти, то я позволю себе обратить ваше внимание, что до сегодняшнего дня никто не сомневался в моем здравомыслии. Были между нами споры, были разногласия... Была и кровь, потому что война не детская забава, которую захотел начал, захотел бросил. Тут уж коли выхватил меч, рубись до победы. Вот и давайте подумаем, как нам быть? Как я понял, вы пришли с предложением вернуться в Веракрус, там отдохнуть, подождать помощи от короля? Так, что ли?..

Сразу в толпе раздались возгласы.

– Да уж хватит! Навоевались!.. Пора и честь знать... Что ж, все на рожон и на рожон, этак всю рожу исцарапаешь...

Кортес поднял руку.

– Нельзя в Веракрус. Нам только вперед можно, - тихо, даже ласково выговорил дон Эрнандо.

Выкрики сразу стихли. Наступила зловещая тишина.

– Вот так, ребята. Стоит нам только показать пятки, как тласкальцы сочтут, что мы струсили, и навалятся всем войском. Я много раз обдумывал такой поворот событий. Уверен, и на этот раз мы их сомнем, но как только оставим Тласкалу, в ту же минуту на нас нападет Мотекухсома. Вот какая диспозиция - двадцатитысячный корпус ацтеков стоит возле Холулы. Большое войско группируется неподалеку от Чолулы. Это в двух дневных переходах от нашего маршрута. Причем двигаться они будут по своей местности, от поселения к поселению - значит, и снабжать их будут вдоволь. Не то, что нас. Вот когда мы попадем в полосу непрерывных боев, из которой нам живыми уже не выбраться. До Веракруса не доберемся. В горах они устроят засады. Тотонаки и прочие прибрежные племена, чтобы только добиться прощения у Мотекухсомы, вмиг повернут свои копья против нас. Так что это путь в никуда. Другое дело, Теночтитлан...

Все присутствующие невольно разом захохотали. Громыхнули так, что птицы снялись с ближайших деревьев и закружили в небе. Смеялись долго, от души... Кортес тоже начал вытирать слезы от приступов нестерпимого смеха. Я даже на землю сел. Стоило кому-нибудь в толпе повторить: "Теночтитлан", как новый взрыв хохота сотрясал округу. К нам поспешили удивленные солдаты - так и собрались кучкой, не понимая, отчего так весело ржут их товарищи, когда вроде бы и смеяться нечему. Начали подтягиваться и местные торговцы. Эти разглядывали нас, разинув рты.

Наконец дон Эрнандо, в последний раз промокнув глаза батистовым платочком, продолжил.

– Я и говорю - другое дело, Теночтитлан. Тласкальцы больше не нападут на нас, они уже ищут мира. Тоже самое будет и ацтеками. Они не посмеют выйти против нас на бой.

– Почему же не посмеют?
– удивился Седеньо.
– Что их может напугать?

– Крест святой и правда, которую мы несем с собой!

– Конечно, - завертел головой Седеньо, - животворящий крест - великая сила, однако...

– Никаких однако, ребята! У нас нет выбора - только вперед. Я обещаю вам, что не тронусь с этого места, пока не заключу мир с Тласкалой. Это будет хороший мир, крепкая опора на будущее. Седеньо, Рохас, Берналь, Кристобаль...

Он назвал ещё с десяток имен, сейчас уже всех не упомню, и на сутки освободил нас от всех воинских повинностей.

С тем и разошлись. Смех смехом, однако неуступчивость Кортеса вызвала глухое раздражение среди солдат, особенно среди тех, кто владел какой-либо собственностью на Кубе. С другой стороны, тому, кто участвовал в подобных экспедициях, было ясно, что капитан-генерал прав. Возвращение смерти подобно. Стоит только индейцам почувствовать слабинку в наших рядах, смятение в наших душах - наша песенка будет спета. Они задавят нас числом. Однако и столица ацтеков внушала не меньший ужас. Никак у меня, например, не умещалось в голове, почему Мотекусума медлит? Как он до сих пор терпит наше присутствие на своей земле. Крепко шибанули нас мавры в родной Испании, но ведь никто добровольно не шел им в полон! Те, кто склонил головы перед нехристями, кто перешел в чужую веру, так и были названы ренегаты! Кто их поймет, индейцев, чего они ждали?

Вот уже полвека прошло, а меня до сих пор мучает эта загадка. То встречали нас с цветами и гирляндами, "богами" называли, то вдруг озлобились, бросились воевать, но было поздно.

* * *

После этой встречи Кортес до вечера не мог найти себе места. Укрылся в палатке, объявил, чтобы его не тревожили. Донна Марина на свой страх и риск прошла в шатер, приблизилась к кровати.

Дон Эрнандо не спал - лежал на спине, закинув руки за голову, и бездумно смотрел вверх.

– Что тебе?
– тихо спросил он, заметив женщину.

– Могучий, в лагере измена, - шепотом сказала она.

– Какая это измена!
– повысил голос Кортес и сел на кровати.
– Пока только болтовня. Еще пара сражений, вот тогда начнется измена.

– Я не о том, - по-прежнему шепотом продолжила индеанка.
– Люди, торгующие в лагере, лазутчики. Они посланы Шикотенкатлем. Один из них признался мне.

Кортес не ответил. Некоторое время он сидел, подперев голову ладонью, потом неожиданно спросил:

– Неужели собирается напасть вновь? Вот неуемный!.. Что ж, придется укоротить ему руки. Всякий, кто посягает на достоинство и величие Кецалькоатля, достоин сурового наказания. Чтобы другим не повадно было... И этим, и тем... Тот, кто признался тебе, успел разболтать о разговоре?

– Нет, повелитель. Он под надежной охраной Агиляра и дона Альварадо. Я попросила их стеречь лазутчика.

– Значит, другие в полном неведении, что мы раскрыли их заговор?

– Да, повелитель. Они искусно маскируются под торговцев...

Кортес вышел из шатра, подозвал посыльного.

– Начальника караула ко мне...

Через несколько минут все индейцы, находившиеся в лагере, были схвачены и доставлены к шатру главнокомандующего. Приговор был вынесен тут же, без всякого разбирательства - индейцам зрелого возраста рубили кисти рук, детям и старикам большие или указательные пальцы. Тот, разговорчивый, был тайно заколот в ближайшем овраге.

Окровавленные, стонущие и подвывающие люди вереницей направились в сторону высоких, обрывистых холмов, откуда испанцы ждали нападения Шикотенкатля. Изуродованные руки несли на уровне груди, поддерживали их здоровыми конечностями. Последнего юный Андрес проводил пинком - тот был совсем мальчик и не мог сдержать слез. Они так и лились на окровавленную левую культю. Всего лазутчиков насчитали три десятка...

– Что теперь?
– спросил Кортес.

Он сидел на барабане у входа в шатер. Малинче стояла рядом, всматривалась вдаль - в той стороне, как утверждали пленные, лежал главный город Тласкалы.

– Ждать!
– коротко ответила она.
– Шикотенкатль должен в конце концов одуматься.

Капитан-генерал усмехнулся.

– Ждать так ждать. Что ещё нам остается... В конце концов дождемся бунта. Солдат можно ублажить золотом, дать возможность пограбить, но и на это я не могу пойти. Как хранить добычу? У меня в обрез людей, я никого не могу выделить для охраны. Нести с собой? У нас не хватает носильщиков для переноски боеприпасов. Если же солдат набьет свою суму золотишком, какой из него тогда боец! Сейчас само множество врагов заставляет их сбиваться в кучу, а стоит им добраться до сокровищ, они озвереют, начнут жрать друг друга, как пауки. Так что и грабеж я нынче не могу допустить. Будем ждать...

Всю ночь он терзал индеанку, словно пытался надолго насытиться женским телом. Все-то ему было мало. Они слова за всю ночь друг другу не сказали, разве что Малинче тихонько подвывала и постанывала. И так до самого утра, когда их разбудил топот сапожищ, раздавшийся возле палатки. Потом неясно долетели глухие голоса - женщина так и не сумела разобрать скороговорку, но дон Эрнандо мгновенно вскочил с кровати, накинул длинный до пят халат и выскочил на воздух.

– Повтори!
– закричал он с порога.