Кортес

– Что б тебя!..
– выругался я, потом добавил.
– Ты поступил скверно. Изменил долгу. Твое поведение подобно поведению сумасшедшего.

Тот как ни в чем не бывало подкрутил свои усики. Правда, рука у него немного подрагивала...

Ах, разве я был против суровых мер в отношении с этими детьми природы, но всякий раз следовало видеть главную цель. Я стремился замирить страну, ибо во время войны, хаоса и разрушений, невозможно собирать налоги, нельзя привести к христовой вере этих несчастных, погрязших в грехе язычества. Кто сможет оспорить, что трудясь на плантациях, в шахтах, в мастерских ацтеки принесли бы куда больше пользы испанской короне, чем бунтуя и свирепея от крови.

В первые же часы после прибытия во дворец я приказал доставить из Тлакопана наших женщин. В тот момент мне был крайне необходим совет Малинче. На кого ещё я мог опереться в тот трудный момент. На Мотекухсому? Я видеть не мог этого двурушника, и, как мои офицеры ни уговаривали встретиться ним, какие доводы не приводили - напоминали, что мы всем обязаны императору, он наш единственный козырь, - я не мог пересилить отвращение, которое испытывал к этому человеку, возомнившему себя живым солнцем, решившим обрести покой на небесах. На земле, ему, поганому язычнику, было неуютно. Дело дошло до того, что Мотекухсома сам попросил меня об аудиенции. Я отказал...

Первым делом взобрался на одну из башен, возвышавшуюся над главными воротами дворца. Передо мной открылся вымерший Теночтитлан - город-сад, красивейший из всех виденных мною в Мехико. Теперь столица обезлюдела и - в ясный летний полдень!
– здесь было мрачно, как в могиле. Пусто было на азотеях - плоских крышах, на которых, как мне хорошо запомнилось, прогуливались ацтека, а по вечерам собирались целыми семьями и пили "чоколад". Ни единой души на рынках и ступенях храмов, только по-прежнему полыхали костры на вершинах пирамид да со стороны располагавшегося рядом с дворцом главного теокали, где по соседству с демоном Уицилопочтли был водружен крест и алтарь Иисуса Христа, доносились вгоняющие в тоску гулкие, низкие удары исполинского бубна. В него начали бить, когда мы несколько часов назад, со стороны истапалапанской дамбы вступили в Теночтитлан. Даже солнце, с любопытством наблюдающее за прохождением нашей армии по главной улице, замерло, заслышав эти колдовские басистые звуки. Скоро им ответили с других пирамид. Это была музыка смерти, адский колокольный звон, который мог родиться только во владениях дьявола. Помнится, я приказал бить в наши боевые барабаны, рассыпать по пустым улицам лихую воинскую дробь. Затрубили трубы, заиграли пищалки и флейты, под звуки которых испанцы ходят в атаку и как-то веселее стало на душе. Теперь, стоя на башне, эти гнетущие, равномерные удары вновь вызвали прилив гнева.

Я едва сдержался, чтобы не отдать приказ о штурме большого теокали. Тут подоспел Авила и обратился ко мне с просьбой поговорить с Мотекухсомой, попытаться уладить дело миром. На любых условиях, многозначительно добавил он.

– На каких именно?
– заинтересовался я. Неужели офицерское собрание согласилось предать Альварадо суду? Эта мера безусловно могла помочь охладить страсти. Что еще? Возвращение награбленных во время "воску рений" Уицилопочтли ценностей? Тоже полезно. Только я зря надеялся на разум своих товарищей. Авила предложил невозможное.

– Мы обязуемся уйти из Теночтитлана и отправиться на кораблях эскадры Нарваэса на Кубу...

Я сжал челюсти. Значит, Альварадо они решили пожалеть. Они решили сдать меня.

– Ну, а золото?
– тихо спросил я.

– Им тоже можно пожертвовать, - он отвел глаза в сторону.
– Когда мы снова вернемся в Мехико, оно будет нашим.

Я долго молчал, прислушивался к гулким ударам священного барабана. Под эти звуки хорошо думалось... Сразу явились картины радостной встречи на Кубе, скорый суд, которому подвергнет меня Веласкес, эшафот, на котором я начну проклинать себя за глупое благородство, за бессмысленную жертву, потому что я был уверен, что люди губернатора обдерут каждого участника нашей экспедиции до последнего гроша. Небо помертвело над головой. Синь покрылась темнотой - в ней я усмотрел, сердцем почувствовал, ответ, который следовало дать верному другу Авиле. Каждый умирает в одиночку. Пусть я положу все войско в этом проклятом Теночтитлане, но никогда отсюда не уйду. Смерть на жертвенном камне показалась мне куда более легкой и желанной, чем постыдное возвращение на Кубу. Ни единым движением я не выдал своих тайных мыслей, однако уверен - и до сих пор уверен!
– Авила все понял. Он наклонил голову, глянул в сторону большого теокали, где по-прежнему ухал гигантский бубен, однако теперь эта музыка не показалась мне мучительной. Я слился с ней, смог уловить в ней некую зловещую прелесть...

– Сеньор Алонсо, ваши предложения - это результат обсуждения сложившейся ситуации в офицерском кругу?

– Нет, - глухо ответил он, - так полагают господа, прибывшие с Нарваэсом.

– А что полагают наши товарищи, с которыми мы прошли все эти долгие версты до Теночтитлана?

– Они считают, что надо держаться до последнего. Альварадо добавил, что на корабль его затащат только с веревкой на шее.

– Каково ваше мнение, сеньор Авила.

– Я разделяю слова Альварадо...

– Тогда какого черта!..
– не выдержал я.
– Зачем вы решили выступить ходатаем у шайки трусов и подлецов, не желающих понюхать пороху?

– Я дал слово, - угрюмо откликнулся Авила.
– Вернее, они поймали меня на слове. Когда мы обсуждали различные пути спасения, я согласился сообщить вам все возможные варианты.

– Чтоб тебе лопнуть, Алонсо! Твоя честность граничит с глупостью. Ты начал не с того конца. Так разумные люди не поступают. Теперь, правда, уже поздно рассуждать об этом. А насчет Мотекухсомы?.. К черту этого Мотекухсому, раз он не в силах открыть рынки и обеспечить доставку припасов. Какой смысл церемониться с этой собакой! Не он ли вел тайные переговоры с Нарваэсом. А теперь хочет уморить нас голодом! Нет, я буду вести переговоры с другим человеком. С Куитлауаком. С этим, надеюсь, мы договоримся...

Мы быстро нашли общий язык с двоюродным братом тлатоани и самым вероятным наследником его престола. Куитлауак обещал убедить ацтеков выпустить Кортеса из города. Я в свою очередь обязался сразу направиться в Веракрус, там погрузиться на корабли и покинуть Мехико. Главное было сохранить артиллерию и конницу. Выбравшись из западни, мы бы первым делом направились в Тласкалу и война бы продолжилась. Глуповатый, воинственный Куитлауак вел себя смирно. Был он изрядно напуган, не стеснялся клясться в верности испанскому повелителю. Насчет золота было принято соломоново решение - испанцы могут взять его столько, сколько каждый человек в состоянии унести на себе.

Выпустив Куитлауака за ворота, Кортес радостно потер руки. Небо над головой начинало обретать свой естественный, ликующий, голубиный цвет. Однако испытания, выпавшие на долю испанцев в тот день, не закончились. Где-то после полудня, когда стихли удары священного барабана, в городе неожиданно возникла какая-то суета и дежурные на стенах донесли, что на улицах появились первые жители. Затем со стороны тлакопанской дороги послышались лязгающие звуки, крики, вопли, наконец залп аркебуз, и через несколько минут к воротам дворца добрался израненный кастилец и закричал, что на кортеж, который должен был доставить женщин из Тлакопана напали ацтеки.

Первой мыслью, родившейся в голове Кортеса, была мысль о Малинче. Ее потеря была бы нестерпима. Он сам, собрав достаточно количество солдат, бросился в сторону западной дамбы. Нападавших индейцев они легко смели в боковые улочки и каналы. Наконец конвой вошел на территорию дворца.

До самого вечера, пока дон Эрнандо рассказывал донне Марине о событиях последних дней, она хранила молчание и только искоса, с затаенным изумлением посматривала на капитан-генерала. Только ночью, когда они остались вдвоем в отведенных для главнокомандующего покоя, она неожиданно резко оттолкнула руки дона Эрнандо и заявила, что не узнает его. Потом принялась истово креститься на подвешенное в углу распятие, взывать к Деве Марии, просить её вразумить человек, который под влиянием гнева и гордыни совсем потерял голову.

В последнее время её набожность очень удивляла Кортеса. Индеанка по-прежнему была мила, ласкова, однако прежняя наивность и восхищение, с которыми она когда-то смотрела на него, остались в прошлом. Теперь это была зрелая женщина, она все больше и больше старалась походить на знатных испанских дам. С этой целью сдружилась с патером Ольмедо. Узнав, что среди людей Нарваэса, которых Кортес привел с побережья, находилось пятерок испанок, она успела поговорить с ними и определила молоденькую женщину в свои камеристки. Другую наняла в качестве швеи. Платить им за услуги она попросила Кортеса. "Ведь ты не откажешь, милый?.." - улыбаясь спросила она.