Коськин день

На этом и покончили.

На другой день с утра Колька вооружился карандашом и красками. От старания кончик языка сбоку высунул и носом шмыгал так, словно весь его втянуть и проглотить собирался. Зина подошла, — так и покатилась со смеха.

Обиделся Колька.

— Чего ты смеешься-то?

— Ох, подожди! — присела на землю Зина. — Что ты там сбоку-то нарисовал?

— А тебе что! Ленина.

— Ха!.. ха… ха… Ой, не могу!.. Уморил Истинный кувшинчик, уморил!

На смех все собралися. Как взглянули, — девчонки даже взвизнули от удовольствия:

— Вот так Ленин! Нос стручком, а голова крючком. На человека и то не похож.

— Эх, Колька, Колька! — сокрушались другие. — Зачем же это Ленина ты здесь нарисовал?

— А чего же! — огрызался в смущении Колька.

— Так чем-нибудь разрисовал бы! Не умеешь, а берешься тоже. Эх, ты!..

— Вот Федька Хромцо, — это да!..

— Верно, ребята! Как тогда он в классе-то загнул!

— Федьку попросить, — пусть нарисует.

— Он не пионер.

— Ну, так что же?

— Правильно! Давайте Федьку попросим.

— Он не станет. Не пойдет сюда.

— Не пойдет, — снесем.

— Правильно! Ладно, ребята. Давайте, я ему завтра сама отнесу, — предложила Зина.

Все согласились.

— Валяй!

Зато целый день все слегка подтрунивали над смущенным неудачником Колькой.

5

— Тетя Поль, Федя дома?

Мать Федькина — сухая и угрюмая. Отец вчера пьяный пришел. Приставал, скандалил, — денег все просил. Не дала. И так все гроши на учете. Чашку разбил и Федьке подзатыльников со злобы надавал. Много слов обидных и горьких в эту ночь от долгой беспросветной жизни у ней накопилось. Иные по собраниям да в клубы там разные ходят, а тут все та же кабала беспросветная. Все люди как люди, а тут и ребята какие-то забитые. Федька день ото дня все молчаливее становится, словно от порчи какой. Посмотрела на Зинку, — материнская зависть в груди шевельнулася. Ишь какая бойкая да с красным галстухом!

— Вон на сундуке там. Спит еще!

Федька вскочил от щекотания пяток, заспанный. Прищурил глаза от яркого солнечного снопа в окне. Будто сон, не явь. Где-то в глуби смутные обрывки вчера пережитого, а тут в солнечном потоке лицо Зинкино ясно улыбается.

— Вставай, тетеря. Ну, и соня же ты! Ишь разоспался, — теребила его Зина. — Вставай!..

— Я сейчас, сейчас, — заторопился бестолково Федька.

— Ну, ты одевайся, я во дворе подожду. Поскорей только!

Минут через десять Федька вышел к ней умытый и причесанный. Сели под навесом, где густой ивняк по канаве разросся.

— Я к тебе, Федь, по делу, — начала серьезно Зина — Прежде всего скажи, почему в отряде у нас не состоишь. А?

Потупился Федька. Молчал. Только прутик в руках меж пальцев быстрее запрыгал.

А Зина пристала, — скажи!

Минут через десять Федька вышел к ней умытый и причесанный. Сели под навесом, где густой ивняк по канаве разросся.

— Я к тебе, Федь, по делу, — начала

— Не примут меня, — с трудом выдавил Федька.

— Почему же не примут? Примут.

— А нога-то!

Сказал и глаза заморгали жалко и беспомощно.

Стыдно стало Зинке. Поняла, какую боль у него вопросами растревожила.

— Федя, милый! Ты не сердись. Дура соломенная я! Ладно? А что я тебе расскажу сейчас! Я ведь по делу к тебе. Слушай-ка! — придвинулась ближе к нему. — У нас пионеры решили комсомольцам в день юбилея-то ихнего адрес, значит, написать покрасивей. Все, как следует. А разрисовать-то и некому. Колька Шилкин вызвался, — только бумагу испортил. Намазал, намазал, — прямо страсть! Со смеху умереть можно было. Это, говорит, Ленин. Ну, вот мы и решили тебя попросить. А когда я вызвалась сходить к тебе, вожатый мне и говорит: ты узнай, почему он к нам не запишется, ведь парень хороший, как будто бы. Слышишь? Так и сказал! Ты напиши заявление, — я отнесу. Ладно, Федь? Хорошо? И адрес разрисуешь нам.

— Я не знаю, — замешкался Федя.

— Мы и бумаги и красок дадим.

— Не умею я, как писать-то!

Сумеешь. Что написать — мы составили. Только разрисовать покрасивей надо. Нарисуешь, значит?

— Ладно. Попробую…

— Вот и хорошо! — обрадовалась Зина. — Я сейчас схожу за бумагой и красками, а ты тут заявление напишешь, да? Я сегодня его и отдам.

Зинка ушла. А Федька еще долго лежал и смотрел сквоз густую зелень ивняка на глубокое синее небо с редким налетом легких перистых облаков. Чуть слышно шептались листья, скандалили где-то бойко воробьи. День был прозрачный и тихий…

— Неужели примут?..

Радостно торкались мысли, и большая неуклонная сила, пугливо дремавшая прежде, вдруг потянула его быть нераздельно с другими, быть таким же, как все ребята, участвовать вместе с ними в большой, пока еще смутной, неясной, но важной и радостной работе.

— Неужели примут?..

Шептались листья, плавилось жгучее солнце, и бодрая радость вырастала и крепла в груди.

Только к вечеру, когда отец с завода пришел, заканчивал усталый Федька адрес. На плотной слоновой бумаге вокруг текста затейливыми вензелями рамка раскинулась.

А внизу под большим пионерским значком красивыми буквами было выведено четко:

Крепись, Комсомол! На каждый твой зов мы ответим: всегда готов!

Отец, присмиревший, стыдившийся втайне вчерашнего буянства, ласково потрепал его по плечу:

— Ишь ведь, как тебя угораздило. Ловко! Молодец! — И обещался в получку на краски целковый дать.

6

В день юбилея клуб был битком набит зрителями. Даже все подоконники увешали. Выступали все кружки и ставили целую пьесу.

Выступил и Федька. И на его долю выпало стихотворение прочесть. Как вышел на сцену к рампе так сробел, что ноги подкашиваются. Щеки, как галстух пунцовый, зарделись. Начал говорить, — дыхание сперло. Голос дрожит и не слушается. Насилу доплелся до конца и смешно, как-то боком, ушел.

— Молодец, Федь! — шепнула ему Зина за кулисами. В коротенькой синей, складками, юбке, с таким же большим красным галстухом, как у него, она стала роднее и ближе.

— Я ничего, — перевел дыхание Федька и поправил смущенно значек.

Вспомнил, как с нарисованным адресом встретили в лагере его. Только Колька и крикнул, как увидел:

Э!.. Хромцо! Хромой барин идет, — да другие ребята оборвали:

— Молчи уж, мазилка хвастливая.

— Здорово, Федь! Шут тебя знает, как это ловко у тебя получается, — похвалил вожатый.

И в тот же день обсуждался вопрос: о принятии в отряд Феди Кокурина.

Постановили: принять единогласно. Только некоторые спрашивали с любопытством:

— А как же хромой-то он?

— Ничего! Каждому дело найдется.