Косталь-индеец

А розовые фламинго и хитрые цапли, неподвижно стоявшие на одной ноге, ожидали первых лучей восходящего солнца, чтобы начать утреннюю ловлю рыбы. Хотя ночная темнота уже уступила место бледному, сероватому свету, однако человеческий глаз не мог разобрать среди тумана и пара, клубившегося над рекой, какого рода растительностью покрыта местность. Только верхушки пальм гордо возвышались над остальными своими собратьями.

Берега Остуты казались теперь — на четвертый день после сражения при Гуахуапане — совершенно пустынными, только зоркие глаза ночных птиц, покачивавшихся на вершинах пальм, могли различать то, чего не было видно ни тапиру, ни лани, ни фламинго, ни цаплям; по правую сторону реки сквозь густой туман едва просвечивали отдаленные огни костров, как бледные звезды на облачном небе. Только эти огни указывали на близкое присутствие людей, расположившихся биваком.

На левом берегу реки тоже мерцали костры.

Довольно далеко от костров между рекою и дорогой из Гуахуапана в гасиенду Дель-Валле можно было заметить группу из восьми всадников, которые, по-видимому, о чем-то совещались.

Ближе к реке, среди густой чащи, которая поистине могла назваться первобытным лесом, находился человек в довольно странном положении; он лежал на высоте более трех метров от земли, привязанный шелковым поясом между двух ветвей огромного красного дерева, и несмотря на неудобное положение, казалось, спал крепчайшим сном. Густая листва дерева, равно как и темнота ночи, скрывали его от посторонних взоров.

Читатель скоро узнает, кто были упомянутые выше восемь всадников; что же касается человека, спокойно спавшего в своей воздушной постели, то им был дон Рафаэль.

Бывают минуты, когда телесная усталость одерживает верх над опасениями духа; полковник находился именно в таком состоянии. Утомительное путешествие в течение трех последних дней заставило его несмотря на окружающие опасности и неудобное положение погрузиться в тот глубокий сон, каким спит усталый солдат накануне сражения.

Еще дальше в лесу около дороги из Оахаки, недалеко от реки Остута и таинственного, питаемого подземными водами озера того же названия, находились несколько путешественников. По-видимому, они были чем-то испуганы и спешили продолжить перед рассветом свой путь. Двое, как бы испугавшись внезапной опасности, тушили остатки костра, который мог выдать их присутствие; двое других поспешно седлали лошадей для всего отряда, еще один, полуоткрыв занавеску носилок, казалось, старался успокоить молодую даму, находившуюся в носилках. В последних двух лицах мы узнаем дона Сильву и его дочь.

В уединении пустыни бывают в течение дня два момента, которые приветствуют все голоса природы. Первый из этих моментов должен был вот-вот наступить.

Свежий ветерок зашелестел в листве и покрыл рябью поверхность вод. Завеса ночного тумана начала раздираться. Восток заалел, и тысячи птичьих голосов разом приветствовали первые лучи восходящего солнца.

Хриплый вой койотов замер вдали; дикие крики сов замолкли; лань и тапир скрылись в лесной чаще. На горизонте появились облака, розовые, как крылья фламинго, вскоре они окрасились в пурпур и золото, и величественный диск солнца отразился в воде. Черные деревья с кистями золотистых цветов, бакаутовые и драконовые деревья, благовонные копаловые деревья со своими мрачными пирамидами, акажу и пальмы гордо простирали свою густую листву среди исполинских папоротников и цветущих лиан. Таков был вид берегов Остуты в великолепное утро.

Костры по берегам реки, погасшие с наступлением утра, были зажжены в лагере Арройо. Около сотни всадников по обоим берегам реки хлопотали возле своих коней. Одни заставляли лошадей войти в реку, чтобы напоить и освежить их; другие довольствовались тем, что поили коней с берега. В некотором расстоянии от берега лежали седла среди разрезанных тюков, которые, без сомнения, были добычей, отнятой у какого-нибудь несчастного погонщика мулов.

На правом берегу реки возвышалась грубо сделанная из равендука 13 палатка. Двое вооруженных с ног до головы часовых ходили взад и вперед перед палаткой, где помещались предводители шайки Арройо и Бокардо. Оба они сидели на бизоньих черепах, заменявших стулья, и курили длинные сигаретки из маисовых листьев. Судя по выражению лиц обоих разбойников, хитрый Бокардо подбивал своего свирепого, но тяжелого на подъем товарища на какое-то очередное мерзкое дело.

13

Равендук — толстая пеньковая парусина.

— Подумайте, — говорил Бокардо, — богатства гасиенды да выкуп, который этот Фернандо даст за жену.

— Mil demonios! 14 Так ты хочешь, разграбить не одну гасиенду! — воскликнул Арройо.

— Хозяин — испанец! — коротко отвечал Бокардо, как будто бы двумя словами было сказано решительно все.

— Caramba! Этот испанец такой же революционер, как и мы. Он доставил нам лошадей и съестные припасы.

— Да, из боязни! Ты только пойми, что с кучей мешков, наполненных пиастрами, и с сундуками серебряной посуды никогда нельзя сделаться хорошим бунтовщиком, — возразил Бокардо.

14

Тысяча дьяволов! (исп.)

— Мы добьемся наконец, — заметил Арройо с нерешительным видом, невольно поддаваясь отвратительным советам сообщника, — что нас всюду станут преследовать, как хищных зверей.

— У нас есть полтораста надежных ребят, которые не побоятся и самого черта!

— Ну что ж, я, пожалуй, согласен, — отвечал Арройо со свирепой улыбкой, — для развлечения посетим сегодня вечером этого испанца и облегчим его немного от его богатств; насчет выкупа сеньоры ты мне тоже напомни!

Глаза Бокардо загорелись жадным огнем, и оба товарища замолчали, обдумывая план грабежа, как вдруг один из часовых вошел в палатку.

— Что тебе? — грубо рявкнул Арройо.

— Там пришел Гаспахо, — отвечал часовой. — Он из гасиенды Дель-Валле, которую мы безуспешно осаждаем третьи сутки, и, кажется, пришел с дурными вестями, по крайней мере хочет просить у вас подкрепления. Каталонский поручик, должно быть, настоящий черт, если наши храбрые ребята так долго не могут с ним справиться.

— Введи его сюда, — сердито крикнул Арройо.

Часовой вышел и, минуту спустя, ввел в палатку Гаспахо. Это был высокий, худой, как клинок рапиры, парень с нахальным, бесстыжим лицом и черными, как смоль, жесткими волосами.

— Говори, несчастный! — сказал Арройо, бросив на Гаспахо взгляд, от которого тот вздрогнул, несмотря на все свое нахальство.

— У меня есть и хорошая новость, капитан, — поспешно сказал бандит.

— Послушаем сначала дурные.

— У нас слишком мало людей, для того чтобы овладеть берлогой этого каталонского черта, и я послан к вашей милости с просьбой о подкреплении.

— Почему же понадобилось подкрепление?

— Третьего дня каталонец сделал вылазку, когда мы ничего не ожидали, и захватил двенадцать наших; вчера утром бедняги были повешены на зубцах гасиенды.

— Двенадцать человек! — заорал Арройо, бешено топнув ногой. — Ну, послушаем теперь хорошую новость.

— Вчера вечером к гасиенде Дель-Валле подъехал всадник, хотевший, по-видимому, пробраться туда. Едва наши часовые заметили его, как погнались за ним; но он ускакал после сильного сопротивления. Не хмурьтесь, господин капитан, оба часовых недешево отделались — один пулей в плече, другой падением с лошади. Неприятель схватил его, поднял с седла и бросил о землю, словно орех. Он два часа лежал без чувств.

— Я знаю только одного человека, у которого хватит сил на такую штуку, — сказал Арройо, бледнея, — так он убил Антонио Вальдеса, — это бешеный Рафаэль.

— Это он и есть, так как один из наших, Пепе Лобос, узнал хрипение коня, на котором он ехал в тот день, когда мы едва не захватили его у гасиенды Лас-Пальмас. Десять человек отправились за ним, и в настоящую минуту он должен быть схвачен.

— Пресвятая Дева, обещаю тебе свечу величиной с пальму, если этот человек попадет в наши руки! — воскликнул Арройо.