Костер на горе

2

— Подъем! Эй, туристик, подъем!

Сон отступил, крепкая рука трясет кровать, глаза мои открылись и видят в свете звезд лицо улыбающегося Лу Мэки.

— Проснулся?

— Да-да,— отвечаю.

— Одевайся да поешь. Через десять минут отправляемся.

Я встаю, покачиваясь, тру глаза. В окне звезды блещут, как алмазы на бархате неба, сияют с такой ясностью, будто они не дальше листьев на деревьях.

— Зажгу тебе лампу.— Лу достал спички и запалил фитиль керосиновой лампы.— Сколько тебе яиц, Билли, три или четыре?

— Четыре.— Я гляжу, где мой чемодан. Там нужная мне сегодня одежда.

— Поспешай. Одеться положено за одну минуту.— Лу удаляется по коридору, посвистывая, словно пересмешник.

Открыв чемодан, я натянул на себя голубые джинсы и грубую ковбойскую рубаху с пуговицами — поддельными бриллиантами. Роскошная рубаха. Было прохладно, я торопливо оделся, обулся, прихватил шляпу и потопал навстречу теплу кухни.

Лу, склонясь над печкой, размешивал яйца и картошку в большущей сковороде, края которой лизал огонь с дымом — конфорка была снята. Воздух облагораживался благоуханием горящего можжевельника. Стол был накрыт на троих. Я сперва пошел к раковине, ополоснул лицо холодной водой, вытерся чистым полотенцем, причесался пятерней.

— Зови дедушку,— сказал Лу,— еда готова.

Выйдя за сетчатую дверь, я позвал старика. Он стоял на утоптанной земле рядом с верандой, разговаривал с Элоем Перальтой. Отпустил Элоя, хлопнув по плечу, и направился в кухню. Сели втроем за стол, принялись за горячий обильный завтрак, приготовленный Лу. Я ел с невиданным аппетитом.

— Вот как надо наворачивать,— одобрительно улыбался мне Лу.— Посмотри на парня, Джон. Всегда отличишь доброго ковбоя, только глянь, как он ест. Если не как волк, значит, что-то с ним неладно.

— Мы его выходим.— Старик улыбнулся мне. В руке он держал кружку с дымящимся кофе.

— Возьми еще, Билли.— Лу щедро сгреб яичницу мне в тарелку. Я подбавил несколько ломтей ветчины со второй сковородки, намазал ломоть хлеба.— Дело такое,— заговорил он,— встреть мы сегодня льва... я про этого льва с жалостью думаю.

— А ну как найдет он коня прежде, чем мы,— сказал дед.— Конь-то ценный.

— Входит в планы природы,— произнес я с полным ртом.

— Двинулись, — сказал Лу, дождавшись, когда я все съел. — Чую, солнце уже встает над Техасом.

Дедушка взялся за сигару.

— Я следом. Не теряйте времени.

Лу вышел из кухни, я за ним. У веранды стоял его огромный оливковый автомобиль, сверкающий сталью и стеклом. Лу, проходя мимо, постукал его по гладкому крылу.

— Ничего железяка, как, Билли?

— Красивая машина, Лу. — Особого внимания я ей не уделил: там, откуда я приехал, улицы забиты такими металлическими штуками, и пешему не перейти дорогу, пока машины не дозволят. Да, привычны они мне. с их шелестом по асфальту, с запахом выхлопных газов. Отец всякий год по два раза меняет автомобиль, в рассрочку.

Молча шли мы под тополями к сараю и коралю. Зеленоватые полоски рассвета проступали на востоке. Филин ухал в густом ивняке. Жаворонки и корольки, хоть и невидимые, пели, словно ангелы, на выгоне за коралем и в поле люцерны у речки.

— Лу... — начал я.

— Давай не будем сегодня об этом.— Он сжал мне локоть.— Все уладится. Не беспокойся.

Хлопнула дверь, в тишине звук этот показался громким. Скоро я разглядел красный уголек дедовой сигары, приближающийся от крыльца сюда, к нам.

Мы с Лу ощупью добрались в сарае до чулана, нагрузились сбруей. Лу наполнил мешок зерном, пошли в кораль. Держа уздечку за спиной, я глядел на лошадей, топтавшихся и фыркавших в углу загородки, проголодавшихся, но несмирных. Мне в скупом том свете они казались не меньше мастодонтов, глаза их угрожающе пламенели, копыта молотили по твердой земле. Лу протянул мне мешок с кормом:

— Выбирай себе лошадь.

Я подступил к тесно сбившимся животным, боясь, тем более боясь из-за старания не выдать себя. Искал я своего любимца, рыжего мерина с черной гривой, пышным хвостом, длинными ногами. На этом коне я чаще всего ездил в прошлом году. Но в колыхавшейся толпе лошадей не мог распознать его.

— Где Лентяй? — спросил я.

— Лентяй? — откликнулся Лу.— Так, Билли, его нам нынче разыскивать предстоит. Уже неделю как пропал.

Из сарая вышел дедушка с седлом на плече.

— Бери-ка Голубчика, Билли. Он теперь тебе в самый раз.

Я снова подался вперед с мешком зерна на вытянутой руке, и лошади на сей раз гурьбой пошли мне навстречу, теснили меня к забору, тянули морды к мешку. Я предложил корм Голубчику, большому, серому. Закинул повод ему на шею и повел его из толпы к загородке кораля. Пока конь завтракал, я, воспользовавшись забором, приладил седло на широкой спине Голубчика.

Страх мой улетучился. Мощный стан, сильные челюсти, перемалывающие ячмень и отруби, понятливое равнодушие коня к моему занятию наполнили меня доверием и симпатией. Я был до глупости горд, что такое огромное могучее животное слушается меня — по крайней мере, за взятку. Затянул подпругу сколько хватило сил и взобрался в седло, чтоб проверить стремена. Оказалось, низковаты; надо было слезть и поправить. К этому времени Лу и старик, делая вид, что не следят за моими усилиями, оседлали своих коней, взнуздали, накормили, приготовили в путь.

И Голубчик почти доел. Я хотел было отнять у него мешок, чтобы вставить удила. Он мотнул головой, сбил меня с ног. Я поднялся, почтительно дождался, пока он убедится, что в мешке пусто, потом взнуздал его успешно и сел в седло.

Отсюда все смотрелось иначе — лучше. Первобытная радость расцвела в моем сердце, пока я правил лошадь от загородки до ворот. Тронешь пятками — и шагает вперед, чуть потянешь повод — и конь останавливается. Я склонился, погладил его мощную шею: «Добрый мой старикан Голубчик». Чувствовал я себя ростом в полторы сажени, повелителем коней и людей. Птичьи голоса в пустыне подпевали моему душевному восторгу.

Лу и дедушка были рядом, Лу на вороном, дедушка на своем крупном гнедом жеребце по кличке Крепыш.

— Готов, Билли? — спросил дед.

— Да-да!

— Привяжи-ка к седлу, — он протянул мне пончо, потом поглядел на восток, и рассвет отразился у него в глазах. — Поехали.

Лу открыл ворота кораля, спешившись и вновь прыгнув в седло с привычной рассчитанной легкостью. Выехали, оставляя ворота открытыми, прочие лошади последовали за нами. Когда мы короткой рысью стали проезжать орошаемое поле у речного русла, они остановились н смотрели вслед, подняв головы в степенном любопытстве. Я посочувствовал им, остающимся. В этот час я пожалел бы кого угодно на земле, будь то человек или животное, кто не едет с нами.