Костёр в ночи

— На зиму? — задумался я. — А если... А если так?

Следующую подкову я сделал с шипами, как на моих зимних берцах. Кузнецы онемели совершенно от этого зрелища. Первым прокашлялся Балтак:

— Сынок... Да будь я последней жабой, если за такое с них в три раза больше не стрясу!

Ну вот, уже какие-то цифры денежные. «В три раза» — это хорошо, это мне нравится. С другой стороны, если мне заплатят три дилса, это будет обидно. А с ещё одной другой стороны, такое сокровище, как Натсэ, досталось мне всего за один дилс, к тому же платил не я...

Магический ресурс Земли: 23

Последняя подкова меня основательно опустошила. Впрочем, не сильнее, чем минувшая ночь, в которую я до сих пор с трудом мог поверить. Много магии я в этом мире видел, сам творил немало, но эта ночь...

— Передохнуть надо, — сказал я и отложил очередную заготовку. — Силы упали...

— Силы? — встрепенулся Балтак. — Щас!

Меня усадили за другой верстак, который, похоже, давно использовали вместо стола. На нём тут же появился каравай чёрного хлеба, крынка молока, баночка мёда, шмат сала. Отнекиваться я не стал — угощали от души.

Кузнецы пока есть не стали. Отошли в сторону, о чём-то заговорили. Видимо, обсуждали перспективы использования меня в промышленных масштабах. А я достал из кармана плаща захваченную из дома книжицу и погрузился в чтение, не забывая, впрочем, поглощать пищу.

Это был дневник Мекиарис, и Авелла была права, как и безымянный старик из моего последнего видения: эту девушку стоило пожалеть.

Обычно, когда в семье простолюдинов рождался ребёнок с магическими способностями, это считалось радостью. Но Мекиарис в тот год, когда прогремела Великая Битва, проявила способности к управлению огнём.

Дирн находился далеко в стороне от культурной жизни, но родители Мекиарис всё же знали, что клан Огня уничтожен, а недобитков яростно истребляют. И сделали свои, простолюдинские, нехитрые выводы. Совершенно неправильные выводы, ведь магия — универсальна, и Мекиарис спокойно можно было отдать в магическую академию Земли, где она бы получила чёрную печать, и её силы направились бы в верное русло. Ну, на крайняк, её бы додумались использовать, как меня: для продолжения магических родов, которые теряли магию. Стрёмно, конечно, но всяко лучше, чем то, что случилось.

А случилось, что у родителей был какой-то знакомый маг. Сам из глухой деревни, старый и напуганный переменами, случившимися в мире. Он и оборудовал чердак, превратив его в камеру заключения для шестнадцатилетней девчонки.

Маг был по-своему очень искусен. Сдержать магию Огня можно было только магией Огня, но он создал такую комбинацию рун и заклинаний, которая, реагируя на малейший огонёк, тут же выполняла Захват своей узницы. И чем больше бы она колдовала, тем сильнее бы делался захват.

Дальше всё шло по типичному сценарию сказки о принцессе, запертой в башне. За тем исключением, что сказочного было мало.

Мекиарис довольно вяло описывала свои однообразные дни в заточении. Она не жаловалась, она понимала — это необходимо, до тех пор, пока родители не сумеют найти кого-то, кто сумеет забрать у неё магию (я до сих пор не понимал, как такое делается). Единственное, что её угнетало, это скорое возвращение некоего парня из академии.

Парень, само собой, был магом. Как и где они умудрились познакомиться, — этого я не узнал. Многое Мекиарис не поверяла даже дневнику. Однако кое-что читалось между строк.

Так, например, я угадал, что она очень обрадовалась, когда обнаружила свои магические способности, потому что теперь могла стать «настоящей супругой» своему возлюбленному. И нет чтоб сразу ему и рассказать — она похвасталась родителям. Какой-то напрочь отбитый подростковый инстинкт самосохранения у неё был...

Больше она не поговорила с ним ни разу. Видела, как он, приехав на каникулы, заходил в дом, но родители лгали ему, что Мекиарис больна, и он уходил прочь. А Мекиарис пододвигала стол к высокому окну, сверху ставила стул, забиралась на него и, привстав на цыпочки, полными слёз глазами провожала возлюбленного.

Последние записи, которые она делала уже при смерти, то и дело прерывались одними и теми же фразами: «Разбить окно», «Почему я не разбила окно?», «Надо было разбить окно и закричать», «поздно, поздно, поздно...».

— Мракобесы безмозглые, — пробормотал я, имея в виду родителей Мекиарис, которые за полтора года загнобили живую и здоровую девчонку, а потом заказали её портрет и, не перенеся горя, уехали из Дирна.

— Вы уже отдохнули, сэр Ямос? — крикнул Балтак.

— Да, сейчас, — сказал я и допил кружку молока.

Дневник я спрятал в карман, встал, хотел снять плащ — было всё же жарковато, даже несмотря на то, что я маг Огня, — но не успел. Дверь распахнулась, и в кузню с порывом холодного ветра ворвался Гетаинир.

У него плащ был канонический, и кузнецы мигом сообразили, что к чему — поклонились. Но маг не обратил на них внимания.

— А, сэр Ямос! — воскликнул он. — А мы вас повсюду ищем.

— «Мы»? — переспросил я, пока воображение рисовало мне Асзара с магическими кандалами в руках.

— Все втроём, — кивнул Гетаинир.

В кузню влетели Натсэ и Авелла. У Авеллы на лице тут же появилось выражение неимоверного облегчения, но Натсэ только зубы стиснула. Громыхая красивыми блестящими сапогами, она подошла ко мне и с размаху врезала кулаком в грудную клетку. Я со вскриком выдохнул весь воздух, чуть не попрощался с завтраком и упал на спину.

— Ты! — нависла надо мной Натсэ, сверкая глазами. — Ты соображаешь, как мы перепугались, не найдя тебя утром?!

— Я же записку оставил!

— Правда? Эту?!

Подошла Авелла, и Натсэ, вырвав у неё из рук листок бумаги, сунула его мне под нос.

— Эту! — подтвердил я и прочитал вслух: — «Доброе утро! Мне не спалось, и я пошёл искать работу. Попробую устроиться в кузницу, это недалеко от дома, прямо по главной до перекрёстка, потом налево, здание по правой стороне. Люблю, целую, ваш Я.». А... Я забыл переключить локализацию? Н-да...

Записка была на русском. Натсэ, зашипев сквозь зубы, замахнулась на меня, но бить не стала.