Козара
Шрифт:
— Что ты несешь, старик?
А гайдук Пеция выхватил саблю да на турок, а турецкое войско от Гашницы налетело и загнало гайдуков в Саву…
— Да он с ума сошел.
— Старик, что ты плетешь?
— Хватит болтать, — сказал Милош и выстрелил.
Старик обмяк, пошатнулся и рухнул на землю. Хотел сказать еще что-то, открыл рот и взмахнул руками, но не издал ни звука. Потом вытянулся, сложил руки на груди и закатил глаза к небу.
— Умер, — сказал я и спросил, с Козары ли остальные.
— Их тут с Козары больше десяти тысяч будет, — ответил Милош. — Мы уж не знали, как их разместить. Некоторых и до лагеря не
34
Янычары — род войск в Османской империи. Рекрутами для них были мальчики из порабощенных турками земель, с раннего возраста воспитывавшиеся в духе преданности султану и ненависти к «неверным».
— Не задохнутся они в такой тесноте? — осведомился я, гладя на видневшиеся в каждом окне маленькие, черные, съежившиеся фигурки в лохмотьях, косматые головенки, протянутые руки и прижавшиеся к стеклам лица.
— Дети выносливее взрослых, — заверил меня Милош, стукнув по стеклу, из-за которого смотрели на нас бесчисленные глаза, полные страдания и страха. — Чего уставились? Осади назад…
— Врач у вас тут есть?
— Даже не один. А вчера еще одного прислали. Какой-то еврей с Козары.
— Все вместе живут?
— Живут вместе, а работают в разных местах.
Мы направились к бараку, указанному Милошем.
— Эй, мошенники, выходи! — крикнул Милош, бухнув кулаком в дверь.
Равнодушные и отупелые, с бессильно повисшими руками, заключенные появились в дверях. Они точно выходили из могилы.
— Как тебя зовут? — спросил я самого старого.
— Самуило, — ответил он.
— Врач или санитар?
— Врач… Тридцать лет практики.
— Это тот самый жид, — пояснил Милош. — Его жена тоже тут. Оба с Козары.
— Она тоже врач?
— Я врач, а Рахела нет, — сказал Самуило. — Рахела мне, правда, помогала во всем, и должен сказать…
— И вы врачи? — спросил я, обращаясь к группе людей, похожих на привидения.
— Да, — ответило одно из привидений.
— А вы почему не отвечаете? — обратился я к остальным. — Чего молчите? Мне нужны врачи. Пусть врачи выйдут вперед. Станьте здесь в ряд… Один, два, три…
— Живей, мошенники! — скомандовал Милош. — Живей, живей!
— Шестеро, — подсчитал я.
— Шестеро, — подтвердил Милош.
— Слушайте, свиньи вонючие, — начал я. — Перед вами задача, от выполнения которой зависит ваше существование. У меня больна мать. Шесть месяцев лежит в постели при смерти, но я не теряю надежды и пытаюсь ее спасти… Если вылечите мне мать, я вам подарю жизнь… А умрет она, перебью вас, как собак.
— Чем больна ваша мать, сударь? — спросил Самуило.
— Если бы я знал, то не обращался бы к вам. Чем она больна, вы должны сами установить, иначе голова долой. Я вас отвезу к ней, чтобы вы ее осмотрели, и если вы ей не поможете, готовьте шею под нож.
— Я уж о них позабочусь, — сказал Милош. — Слыхали, жиды? Не вылечите мать полковника Франчевича,
я вас в лапшу изрежу и покидаю в Саву.— А где находится ваша мать? — спросил Самуило.
— Тебе-то что за дело, осел? — встряхнул его Милош. — Не лезь с вопросами, а слушай.
— Тронемся в путь на рассвете, — сказал я.
— Можно и мне с вами? — спросила женщина, похожая на ворону, так она была закутана черным платком.
— Ты не врач и нам не нужна, — отрезал Милош и выстрелил в женщину.
— Негодяй! — завопил Самуило. — За что ты убил мою Рахелу?
— И тебя убью, жид! — надвинулся на него Милош.
— Постой! — крикнул я. — Никто нам не помешает его прикончить, если он не спасет мою мать… Так будет со всеми вами, если вы мне мать не вылечите, — сказал я заключенным, показывая на мертвую еврейку.
— Это еще ничего, — вмешался Милош. — Я их еще живьем исполосую… Слыхали, жиды проклятые? Не вылечите мать полковника — всех вас искрошу…
Сегодня к нам прибыл состав из Земуна, полный пленных с Козары, которых немцы направили к нам из лагеря при устье Савы. В этом поезде было свыше двух тысяч крестьян (столько же осталось в Земуне), главным образом женщин и стариков. Перед отправкой из Земунского лагеря, узнав, что их повезут куда-то, заключенные зашевелились, загалдели, начали перешептываться и даже кричать, что немцы истолковали как проявление недовольства и подстрекательство к бунту и тут же перебили кольями свыше двухсот пленных, а остальных загнали в вагоны для скота и отправили в Ясеновац.
Им не давали ни хлеба, ни воды. В вагонах было набито битком. Сесть было некуда, можно было только стоять. Пленные теснились, падали друг на друга и чувствовали, что вот-вот задохнутся. От Земуна до Ясеноваца состав, охраняемый усиленным конвоем, шел пять суток. Двери вагонов были закрыты. К пленным никто не подходил, никто не заговаривал, а из вагонов неслись крики, стоны, проклятия, удары в дверь. Люди сходили с ума и умирали, требуя воздуха, хлеба и воды…
Смрад стоял страшный.
Когда эшелон остановился и мы начали открывать двери вагонов, оттуда, как мешки, повалились полумертвые и потерявшие сознание мужчины и женщины, едва подававшие признаки жизни. Одни просили воды и хлеба. Другие кричали. Находились и такие, которые кидались на нас, и мы вынуждены были стрелять.
Увидев рядом со станцией колонку, те из заключенных, у кого еще сохранились какие-то силы, устремились к ней, выпрыгивая из вагонов прямо на головы товарищей. Теснясь и толкаясь, они окружили колонку, вырывая друг у друга котелок, который не успевал наполняться. Некоторые ловили воду ртом, высовывая язык, другие ложились под струю и подставляли под нее голову, их отпихивали и топтали третьи, стремившиеся занять их место.
Кто-то выстрелил, но толпа, облепившая колонку, не обратила на это никакого внимания. Усташи стреляли (Милош и Маткович действовали криком), но заключенные продолжали продираться к воде, отталкивая друг друга и не обращая внимания на пули. Они падали и оставались лежать около колонки, но не расходились. В то время как одни гибли, другие бежали из вагонов к колонке, гонимые жаждой, не замечая выстрелов. Вдоль всего поезда валялись на земле корчившиеся в агонии пленные.