Красивые вещи

Первые годы моей жизни правила диктовал мой отец, чья карьера карточного игрока вынуждала нас жить наподобие перелетных птиц, и мы кочевали с места на место в зависимости то от времени года, то от невезения отца. Когда я думаю о нем теперь, мне чаще всего вспоминается лимонный запах его лосьона после бритья, а еще как он брал меня под мышки и подбрасывал так высоко, что мои волосы задевали потолок, а он смеялся над тем, как я визжу от испуга, а мать возмущенно кричит. Отец был больше похож на вышибалу, чем на картежника.

В те годы мать время от времени работала, чаще всего официанткой, но главным ее занятием было то, что она оберегала меня от отца: закрывала баррикадами из мебели дверь в мою комнату, когда отец являлся домой пьяным, вставала на пути его кулаков, чтобы побои не достались мне. Как-то раз среди ночи, когда мне было семь лет, матери не удалось прикрыть меня, и отец с такой силой ударил меня о стену, что я на какое-то время потеряла сознание. А когда я пришла в себя, рядом со мной была мать. По ее лицу текла кровь, и она целилась из охотничьего ружья в пах отца. Ее голос, обычно легкий, как перышко, стал убийственно жестким: «Еще раз тронешь ее, клянусь, я тебе яйца отстрелю. А теперь убирайся отсюда вон и не возвращайся».

И он ушел. Уплелся, как побитый пес, поджав хвост. А наутро, еще до рассвета, мать собрала вещи и сложила в багажник машины. Мы ехали из Нового Орлеана во Флориду, где у матери «был друг, у которого был друг». Она вдруг повернулась ко мне и схватила за руку. «У нас с тобой есть только ты и я, – хрипло выговорила мать. – И я больше никогда никому не дам тебя ударить. Клянусь».

И не дала. Когда мальчишка, живший по соседству с нами, украл мой велосипед, мать вышла во двор и прижала мальчишку к стене. Она держала его до тех пор, пока он не расплакался и не сказал, где спрятал мой велик. А когда девчонки в классе стали дразнить меня из-за того, что я толстая, мать пошла домой к каждой из них и хорошенько поорала на их родителей. Ни один учитель не мог поставить мне плохую отметку, не встретившись после этого с моей разъяренной мамочкой на парковке.

А когда какой-то вопрос не решался путем ссоры, мать прибегала к крайнему способу. «Ладно, – говорила она, – давай-ка уедем отсюда и начнем все заново в другом месте».

Бегство от отца имело непредвиденные последствия. Мать не могла платить по счетам, лишь время от времени работая официанткой. И тогда она занялась единственной работой, которая ей была знакома. Преступной деятельностью. Коньком моей матери было мягкое принуждение. Она пользовалась соблазнением как средством получения доступа к кредитной карте, банковскому счету, небольшим суммам наличных денег, с помощью которых можно было заплатить за квартиру. Она выбирала женатых мужчин, неотесанных невеж, так боявшихся своих женушек, что они не стали бы заявлять в полицию из-за внезапной пропажи пяти тысяч долларов с банковского счета. Порой она заводила шашни с людьми могущественными, настолько самоуверенными, что они и помыслить не могли о том, что их способна обвести вокруг пальца женщина, а уж тем более открыто в этом признаться. Думаю, таким образом мать мстила всем мужчинам, когда-либо ее недооценившим: учителю английского, который унижал ее в старших классах школы, отцу, отказавшемуся от нее, и мужу, поднимавшему на нее руку.

Когда у нее не было никого на примете, она торчала в казино, останавливалась около игровых столов и ждала своего шанса. Иногда мать одевала меня в лучший наряд – синий бархат, розовая тафта, колючие желтые кружева (это платье она купила на распродаже со скидкой) – и водила меня во всякие сверкающие мишурой дворцы, где она занималась своим делом. Она оставляла меня в ресторане казино с какой-нибудь толстенной книжкой и чеком на десять долларов. Официантки баловали меня орешками с барной стойки и шипучими апельсиновыми напитками, а в это время моя мать совершала обход территории. Если вечер был спокойный, мать брала меня с собой и показывала, как незаметно вытащить бумажник из кармана пиджака или кошелек из дамской сумочки, висящей на спинке стула. При этом она еще давала мне маленькие советы: «Оттопыренный карман лучше открытой сумочки. У мужчин самолюбие равно размеру бумажника, а женщины считают наличность слишком громоздкой». Или: «Не торопись. Всегда жди шанса, но ничего не делай, пока не просчитаешь на три хода вперед».

«Не такие уж большие деньги, – шептала она, проворно пересчитывая купюры в туалете казино. – Но их хватит, чтобы оплатить кредит за машину. Неплохо же, правда?»

Когда я была маленькая, это казалось мне нормальным. Такая вот была у мамы работа. Родители других детей мыли полы, счищали камень с чужих зубов или сидели в офисах и что-то печатали на клавиатуре компьютера. А моя мать ходила в казино и крала деньги у незнакомых людей. И честно говоря, они занималась тем же самым, что делали хозяева этих казино. Ну, по крайней мере, она мне так говорила. «В мире есть два вида людей: те, которые ждут, что все к ним придет само, и те, которые сами берут, что хотят. – Она крепко обнимала меня, и ее накладные ресницы задевали мою щеку, и от ее кожи пахло медом. – А у меня ждать времени нет».

Моим миром была моя мама, а ее тело было единственным домом, который я знала. Она была единственным местом, которое было для меня родным в мире, где все прочее непрерывно менялось, где «подружками» были девочки, от которых ты уезжала и которые превращались в имена на открытках. Я не виню мать – не виню и теперь – за мое жалкое детство. Мы так часто переезжали не потому, что она старалась быть хорошей матерью, а потому, что она старалась слишком сильно. Она всегда верила, что на следующей остановке будет лучше и для нее, и для меня. Вот почему мы не общались с ее родителями, почему убежали от моего отца: потому что она защищала меня.

В подростковом возрасте я, можно сказать, скользила по школе, стараясь делать себя невидимкой. Всегда сидела на задней парте и читала романы, которые прятала между страницами учебников. Я была толстая, у меня были волосы всех цветов радуги, я одевалась в агрессивном стиле «эмо» [22] . Все это отталкивало от меня потенциальных подружек, хотя и не давало поголовно всем отвергать меня полностью. Я развила в себе идеальные стадии лицемерия и вела себя так, что меня невозможно было не замечать совсем, но особого внимания к своей персоне я не привлекала. Но в девятом классе [23] , когда я ходила в громадную, старую, потрескавшуюся бетонную школу в Лас-Вегасе, учитель английского наконец заметил мой «скрытый потенциал» и вызвал мою мать для беседы. И меня вдруг отправили на загадочные тесты, результаты которых мать мне не показывала, но из-за этого она ходила по квартире, строптиво поджав губы. На столах и тумбах высились стопки бумаг. Мать наклеивала марки на пухлые конверты с видом победительницы. Для меня было запланировано новое будущее.

22

Молодежная субкультура начала двухтысячных годов.

23

В американской школе старших классов (high school) четыре ступени – freshman, sophomore, junior, senior. В школу старших классов школьники переходят после семи лет обучения. Все обучение длится двенадцать лет, и для удобства русского читателя проще называть эти ступени, соответственно, девятым, десятым, одиннадцатым и двенадцатым классами.

Как-то раз весенним вечером, к концу девятого класса, мать вошла ко мне в спальню как раз перед тем, как я собиралась выключить свет. Она села на край моей кровати, одетая в вечернее платье, бережно взяла у меня книгу, которую я читала, и заговорила со мной тихим голосом, почти шепотом:

– Нина, детка, нам пора всерьез подумать о твоем будущем.

Я рассмеялась:

– То есть ты хочешь спросить, кем я хочу стать, когда вырасту – астронавтом или балериной? – Я потянулась за книгой.

Мать книгу не отдала:

– Я говорю абсолютно серьезно, Нина Росс. Ты не будешь жить так, как я, понятно? А это может случиться, если мы не начнем пользоваться теми возможностями, которые открываются перед тобой.

– А что плохого в том, чтобы жить, как ты?

Я задала этот вопрос, прекрасно понимая, что имеет в виду мать. Я знала, что мамы не должны где-то пропадать всю ночь, а потом спать весь день, не должны обшаривать соседские почтовые ящики в поисках кредитных карточек и новых чековых книжек, не должны быстро набивать вещами багажник и уезжать из-за того, что им «на хвост» сели местные власти. Я любила маму, я ей все прощала, но, сидя на бугристой кровати в нашей последней квартире, кишевшей тараканами, я вдруг поняла, кто не хочу быть такой, как она. Больше не хочу. Я поняла, каково мне на самом деле, когда я иду рядом с ней по коридорам школы, а учителя смотрят на мамины обтягивающие платья и высоченные каблуки, на гриву выбеленных перекисью волос и губы, подкрашенные помадой вишневого цвета. Это было желание не быть такой, как она.

Но кем же я хотела быть?

Мать смотрела на книгу и размышляла над названием. Книга называлась «Большие надежды» [24] . Учительница английского языка подарила ее мне незадолго до того, как отправила меня на тестирование. «Выдающийся интеллект» – вот какой был результат моего тестирования на IQ. Можно стать кем угодно. Кем угодно – это больше, чем никчемная мошенница.

– Значит, я смогу стать балериной?

Мать одарила меня гневным взглядом:

– Мне в жизни не выпадало такой возможности, а тебе она выпала, так что, черт побери, ты ей воспользуешься. В общем, мы переезжаем. Да-да, опять. Но есть школа с подготовкой к поступлению в университет. Сьерра-Невада, Тахо-Сити. И там нам предлагают финансовую поддержку. Мы переедем туда. Ты будешь учиться, а я найду работу.

24

Роман Чарльза Диккенса.