Красный

Он поднял руки к своей шее и развязал белый льняной галстук. Он снял его с шеи и, наконец, обнажилась впадина на его шее, впадина, которую она жаждала поцеловать, облизывать и поклоняться. Она улыбнулась от счастья, которого не испытывала годами. Он сложил галстук в плотный квадрат и обмакнул его в чашу с водой. Затем он выжал его, развернул и прижал к одному из кричащих красно-черных рубцов на ее бедрах. Она зашипела сквозь зубы. Но вскоре боль рассеялась, и тепло пронизало ее кожу и проникло в глубокие слои тканей, успокаивая ее вплоть до костей.

– Лучше?
– спросил Малкольм. Она устало улыбнулась. Он снова обмакнул ткань в воду, прижал к другому рубцу, где та успокоила израненную кожу. Долгое время он обмывал ее раны. Ни одну не пропустил. Когда он закончил с передней частью ее тела, она перевернулась на живот и прижалась щекой к подушке. Он спросил, знает ли она, насколько она важна для него. Нет, она не знала. Но ощущала это. В том, каким нежным он был с ее рубцами, с ее потребностями, с какой заботливостью, которая была превыше всего, что она испытывала от любовника прежде. Она чувствовала себя избалованной, как единственное дитя, которую ценили как драгоценное достояние, о которой заботились, как о самой любимой наложнице короля. Что это за магия, что за колдовство, способное превратить акт насилия и боли в акт обожания и любви? Это была алхимия, искусство превращения базовых вещей в золото.

– Вы позволите мне любить вас, сэр?
– спросила она Малкольма.

– Сегодня можно, - сказал он с легкой улыбкой на губах, чтобы показать насколько тайно он был удовлетворен.
– В следующий раз, когда я приду к тебе, ты не будешь меня любить, так что наслаждайся, пока можешь.

Она тихо рассмеялась в подушку. Трудно было всерьез воспринимать такую угрозу от мужчины, который использовал свой собственный льняной галстук, чтобы обработать ее раны.

– Я так не думаю, - ответила она.

– Разве я не предупреждал, чтобы ты не говорила таких вещей?

– Знаю, знаю, сэр. Мужчины вроде вас воспринимают это как вызов.

– Сегодня ты любишь меня только из-за порки. Ты это понимаешь, не так ли?

До сегодняшней ночи, она бы сказала "нет", но в этом не было никакого смысла, никакой логики. Он сделал что-то не только с ее телом, но и с ее разумом. В конце ее порки, она не могла отличить стек от его доброты. Они были единым для нее, каждый удар стека был нежным, словно поцелуй, и каждое слово нежности сопровождалось ударом стека.

– Теперь понимаю, - ответила она, потому теперь она понимала.

Когда закончил с водой, он принес прозрачную стеклянную бутылочку с золотым маслом. Оно пахло словно перетертые полевые цветы и согревало кожу еще больше, пока он втирал ее в изможденную плоть. Он массировал все ее тело, спину и ноги, плечи и руки, затем заставил ее перевернуться на спину, чтобы он повторил то же самое спереди. Он долго задержался на ее грудях, обхватив их обеими руками. Она отдала себя в его руки, позволила ему лепить ее, как глину. У нее не было власти над своим телом. Она подчинялась только воли Малкольма.

Малкольм растер теплое масло по ее животу, бедрам и ногам. Он опустил руку между ее ног и заставил раздвинуть их. Он смазал ее клитор маслом и кружил вокруг него. Тот налился под его прикосновениями и пульсировал под пальцем. Она снова почувствовала эту глубокую восхитительную пустоту внутри себя. Он заполнил ее пальцами, когда проник в нее, масло обеспечило глубокое проникновение. Это было блаженство - раздвинуть для него ноги, чтобы он мог сделать с ней все, что захочет. Она смотрела, как его пальцы один за другим исчезали в ее теле, прощупывая и раздвигая ее изнутри. Мона тяжело дышала через нос. Она знала, что не должна кончать, пока его член не окажется внутри нее. Если он в скором времени не войдет в нее, ей придется умолять его об этом.

– У тебя есть дети?
– спросила она.

Он мягко усмехнулся.

– В твоей киске четыре моих пальца, а ты спрашиваешь о том, есть ли у меня дети. Думаешь, я проверяю, есть ли там место для еще одного?

Она широко улыбнулась, слишком уставшая и возбужденная для смеха.

– Я только спросила, - ответила она.

– А для тебя это имеет значение?
– спросил он.

– Я любопытная. А ты загадочный.

– Да, у меня есть дети. Но уже не такие маленькие.

– Ты их любишь?

– Я люблю их, хотя они и разочаровали меня.

– Как?

– Они... респектабельны, - ответил он.
– Респектабельны и хорошо воспитаны. Добропорядочные граждане королевства. Они скучные. Кроме самого младшего. Он пошел в меня.
– Его слова заставили ее пьяно улыбнуться.
– Та рада узнать об этом?

– Да, - ответила она.
– Хотя... я не знаю почему.

– Ты открыта, - сказал он.

– Я знаю.

– Не в этом смысле...
– Он посмотрел вниз, на свою руку в ее киске по самый большой палец.
– Сегодня я тебя раскрыл. Здесь.
– Свободной рукой он постучал по ее виску, указывая на ее разум.
– И здесь.
– Он постучал по груди над сердцем.
– Ты кажешься ближе ко мне.

– Да, - ответила она.

– Это близость между пленником и похитителем. Нет ничего подобно ей.

– Я что, твоя пленница?

– Сегодня - да.

– Ты можешь держать меня в плену вечно?

– Я бы хотел, - ответил он, и она поверила его словам. По крайней мере, сегодня он говорил серьезно.

– Но ты не можешь?

Он покачал головой.

– Но... если хочешь, ты можешь оставить меня.

– Что это значит?

Его улыбка снова превратила его в того красивого дьявола, которого она знала и любила.

– Увидишь, - ответил он.
– А теперь закрой глаза и не открывай их.

Она не хотела подчиняться этому приказу, смотреть на него было слишком приятно. Но отказать ему она не могла. Мона закрыла глаза и расслабилась на мягких простынях. Она услышала грохот медного изголовья, когда Малкольм навис над ее телом. Она почувствовала какое-то движение, но не открывала глаз, даже когда почувствовала, как он ползет по кровати, над ней. Сначала он убрал подушку и уложил ее на спину. Затем поднял ее руки и расположил их над головой. Ее руки были расслаблены, все тело расслаблено и податливо. Он завязывал льняной галстук вокруг ее запястий, привязывая ее к медным планкам изголовья кровати. Она никогда не занималась бандажом с любовником.

Она должна была догадаться, что Малкольм будет ее первым. Она услышала треск ткани, пока Малкольм переместился к ее лодыжкам, где использовал вторую половину галстука, чтобы привязать каждую из них к прутьям изножья. Быть привязанной им не пугало ее. Даже наоборот, она чувствовала себя в безопасности и укутанной. Было приятно лежать привязанной к кровати. Она освободилась от всякой ответственности, освободилась ото всех грехов. Что она могла сделать? Ничего. Она могла только лежать пассивно, и делать все, что он пожелает делать с ней. И то, что он хотел сделать с ней, было тем, чего хотела она сама.