Кратос

– Да. Я очень сожалею, что погибли люди, я не хотел этого. Но Тесса должна быть свободной, надеюсь, что мои соратники продолжат мою войну и одержат победу.

– Все? – спросил тюремщик.

– Все. Можете начинать.

Я услышал тихое жужжание биопрограммера и закрыл глаза, собираясь упасть во тьму. Но тьма не наступала. Я был в сознании.

– Месье Вальдо, несколько секунд назад с нами связалась императрица Анастасия Павловна. Она дарует вам отсрочку.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. Мне помогли встать. Ноги не слушались, меня шатало, как пьяного.

Психологи и Жанна были в экстазе. Они провожали меня до камеры.

– Отсрочка – это насколько? – осторожно спросил я.

– На год, – весело сказал Литвинов. – Если все будет хорошо – продлят. Сейчас же начнем активно работать, надо будет показать результат.

«А что до сих пор работали не активно?» – поразился я.

Как им удалось убедить меня, что независимость Тесы – идея порочная? Сейчас-то понятно, что порочная, но я уверовал в это восемь лет назад. С чего это вдруг мне показалось столь замечательным жить в большой родной стране и путешествовать, не пересекая лишние границы? Тем более что и возможность путешествий была для меня чисто умозрительной.

Я помню, что все крутилось вокруг того злосчастного дня, когда погибли пассажиры лайнера. Меня упорно тыкали в это носом, как нашкодившего щенка, и сумели убедить сначала в порочности моих методов, а потом и самой цели.

Впрочем, «убедили» – слишком спокойный термин, не отражающий сути происходившего. Управление биохимическими процессами в моем организме, моральные пытки на грани физических, жуткий психологический прессинг. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Почему я их не возненавидел? Когда два года назад умер Алексей Тихонович, я плакал и все просил Ройтмана подтвердить, что это не из-за меня. У старика пошаливало сердце, на некотором этапе биомодераторы не справляются, ему было слишком много лет. Работа нервная. Общение с представителями рода человеческого вроде меня способно, конечно, довести до инфаркта.

– Успокойся, Анри, ты здесь ни при чем, – сказал Ройтман.

Если что-нибудь случится с Евгением Львовичем, для меня будет удар. Думаю, это часть методики.

После освобождения я был обязан посещать его раз в три месяца, и он принимал всегда дома, наверное, щадя меня. Эти беседы были удовольствием. И сейчас меня колбасит от места, а не от ожидания встречи. Исходя из их профессиональной этики Ройтман не имеет права меня не принять. Если я связался с ним не по расписанию – значит проблемы, обязан принять немедленно, хоть в Центре.

В коридоре послышались шаги. И я осознал, что сижу на полу рядом с дверью с литерой F. Евгений Львович подошел ко мне, улыбнулся:

– Так и знал, что ты здесь.

Подал руку.

– Поднимайся. Извини, что затащил тебя в это место, иначе не мог, у меня дежурство.

– Все в порядке, – сказал я.

Мы идем по полутемному коридору, мимо дверей, помеченных буквами, к началу алфавита.

– Что случилось? – спрашивает он.

Я начинаю рассказывать.

Перед нами тает дверь с литерой А, и мы оказываемся в шлюзе.

– Ох! – говорит Евгений Львович. – Ну мы же договорились книги писать.

В первые месяцы после освобождения я действительно просиживал над «Историей Тессы», которую начал еще в Центре, и был безмерно рад устройству связи и доступу к архивам.

Я развел руками.

– Не смог.

Перед нами растаяла вторая дверь, мы шагнули в коридор блока А и подошли к двери с надписью A3. Ройтман открыл, и мы вошли внутрь.

– До меня хорошие слухи доходили, – заметил он. – Я считал, что император тобой доволен.

– Публично похвалил, приватно к вам отправил.

– Молодец, очень психологически грамотно. Сказал насколько?

– Сказал, что вы мой лечащий врач, вам виднее.

Ройтман прищурился, от глаз разбежались насмешливые морщинки.

– Так и сказал «лечащий врач»?

Я кивнул.

– Да, это большой прогресс. Нам понадобилось три десятка лет, чтобы доказать Анастасии Павловне тот очевидный факт, что если больной не безнадежен, эвтаназия не имеет никакого смысла. Видно, что-то сдвинулось в мире, если прояснение в мозгах наступает даже у императоров.

Я улыбнулся.

Кабинет Евгения Львовича почти такой же, как в блоке F, но присутствуют и некоторые вольности: кресла вместо прикрученных к полу жестких стульев, пара цветов в пластиковых горшках и бонсай на пластиковом же подносе.

– Садись, – сказал он. – Почему же ты не предупредил императора?

– Он бы мне не позволил осуществить этот маневр. Данин мне не доверял, это было видно. Я просто хотел завоевать доверие.

– Угу! Ва-банк, пан или пропал, и победителей не судят! Понятно. Ты ему это объяснил?

– Ну-у…

– И что сказал?

– Пообещал впредь щадить нежные императорские нервы.

– Очень остроумно, – угрюмо сказал Ройтман. – А извиниться ума не хватило?

– Он обещал мне прощение и не дал его.

– Анри, о прощении вообще не заикайся. На это уйдут годы. То, что ты на свободе да еще командуешь флотом – просто блестяще. Девять лет назад мы, помнится, провожали тебя в комнату для эвтаназий.

– Да, я помню, но я стал другим человеком.

– Мы тебя сделали другим человеком, Анри. Но родственники твоих жертв еще живы, и для них ты прежний. Ты – убийца дорогих им людей. И пока они живы, ни один император тебя не простит. Смирись с этим. И радуйся тому, чем обладаешь, это очень много.

Давно Ройтман не говорил со мной так жестко.

– Все? Вопрос исчерпан? – спросил он.

– Да.

– По поводу остального. Ну что я могу сказать? Это не девиация, это акцентуация личности. Мы о ней знали, но не трогали. Необходимости в лечении нет. Но если собираешься служить – будет мешать. Можно слегка подкорректировать.

– Я сам справлюсь?

– Думаю, да. Если хочешь заняться закаливанием воли и упражнениями в смирении. Можно и бросить пить самостоятельно, и с кокаина слезть. Только большинство людей в этом случае обращаются к врачу. Знаешь, сейчас новая профессия появилась – «дизайнер личности». Приходит к такому дизайнеру человек и говорит: «Мне в моем характере не нравится то-то и то-то, подкорректируйте, пожалуйста». Но то, как они это делают: чистой воды кустарщина. Если после эпидемии еще кто-нибудь выживет – открою частную практику и покажу им, как надо работать. Так что пользуйся моментом, пока бесплатно.

Я улыбнулся.

– Вообще-то я при деньгах.

Ройтман засмеялся и замахал руками.

– Да бог с тобой! У тебя неограниченный кредит.

– Спасибо. И сколько это займет времени?

– Значит так. Корректировка будет очень легкая. Я не собираюсь лишать тебя склонности к самостоятельным действиям и резкости суждений. Но прежде, чем заниматься самоуправством и дерзить императору – подумаешь. Устраивает?

– Ну, в общем да. Честно говоря, мне бы хотелось отчитаться перед Даниным.