Крепость

Один раз замечаю в скалах устье ручья, которому не удается пробиться сквозь скалы к морю. Его ложе словно взломлено и это довольно странно. Если пойдет сильный дождь, то будет настоящий водопад.

Дорога плавно идет вверх и вниз, но затем вдруг показывается ущелье, прорытое рекой в меловом грунте, и она круто ныряет вниз. Также резко дорога вдруг взмывает вверх – словно на русских горках. Это плато лежит в доброй сотне метров над уровнем моря. Но вот снова ровное место. Вокруг ни деревца: ровное поле. Местность кажется довольно плодородной. На вид – суглинок. Суглинок на известняке. Кажется все северное побережье это единая гигантская меловая плита.

Мел, который мы покупали в Хемнице в мешках для побелки, был из Шампани. Еще имелся рюгенский мел: на Балтийском море тоже есть меловые отроги. Однако мел из Шампани более нежный, чем рюгенский. Французский мел обязан быть лучше! Дома все французское всегда считалось на порядок лучше и несравненно качественнее, Чем подобный немецкий товар.

Эти белые меловые скалы: вокруг Острова тоже сплошь подобные формации, т.е. по эту и по другую сторону можно обнаружить почти одинаковые изломы, и таким образом, если сложить вместе береговые контуры Британских островов с французским берегом, то они вполне могут совпасть. Как-то в одной фронтовой газете я прочел смелое утверждение, то германские дальнобойные артбатареи восстановили прикрытие коммуникаций между Дувром и Кале, и между Фолкенстоуном и мысом Гриз Нец…. Статья называлась «Восстановлены старые европейские связи». А еще там говорилось о том, что никогда еще в одно время не появлялись такие чудовища как господа Винстон Черчилль и Энтони Иден, а вся Англия стала лишь продолжением хлебной нивы и пастбищ Франции.

Далеко от дороги, среди яркой зелени злаков, высится стоящее ребром крыло сбитого или разломившегося при посадке самолета. Вид такой, словно фермер обозначил границу своей фермы.

На многих полях растет свекла. Поля разделены межами, поросшими кустарником, тут и там видны фруктовые сады – деревья уже отцвели.

Сколько ни вглядываюсь – нигде не видно ни одного человека. Местность абсолютно безлюдна. К тому же и берега не видно – а я так привык к нему. Земля и море не сцепляются вместе, а бьются друг о друга, будто два враждебных элемента, никак не могущие одолеть друг друга. Если дорога отвернет от берега и моря будет уже не видно, придется распрощаться с мыслью быть к нему поближе.

Полдень. В облачном покрове, оставленные самолетом в воздухе полосы на голубой основе, напоминают угрожающие письмена. Всякий раз как только мы останавливаемся, воздух полон гудения самолетов. Не могу определить, откуда оно исходит: гудение слышится со всех сторон.

Съезжаем с дороги направо: на какую-то проселочную дорогу, ведущую к соломенной крыше, которую замечаю между деревьев. Дорога подводит нас к большому непропорционально расположенному двору.

Крестьянин со старухой подходят к дверям: это первые французы за нашу многочасовую поездку. Водитель ставит машину вплотную с домом, под плодовыми деревьями. Массивная соломенная крыша, виденная мною издалека, покоится на деревянных столбах прямо посреди луга перед домом. Под ней нашли пристанище самые разные машины и земледельческие орудия. Мох на крыше какого-то охряно-золотистого оттенка.

Перед домом стоит маленький, до пупа размером, выложенный из кирпича сферический свод, выглядящий как модель какого-то большого здания. Крестьянин охотно объясняет, что это собачья будка да вот собака умерла. «А у вас нет, что ли собачьих будок?» – тут же интересуется он.

– Как же, – объясняю ему, – но у нас они деревянные.

Некоторое время слушаю рассуждения о том, какая будка для собаки лучше: кирпичная или деревянная.

Честно говоря, я ожидал от хозяев враждебности, но этот, лет под пятьдесят мужчина, ведет себя довольно дружелюбно. К нам подходит старуха. «Ma m;re» , говорит крестьянин. Старуха осматривает меня большими, испуганными глазами снизу доверху. Она хочет знать, когда же закончится эта война. Узнаю, что недалеко упала английская бомба. Соседняя деревня, не более получаса ходьбы отсюда, была полностью ими уничтожена. Здесь каждую ночь англичане пролетают.

Интересуюсь, можем ли мы купить здесь молоко. Крестьянин приглашает меня в кухню. Какой-то старик с кровоподтеками на лице, красными веками, руки подпирают трясущуюся голову, безмолвно сидит на корточках рядом с большими старыми часами. На кухне всей мебели – стол, стулья, Да самодельный шкаф.

Молодая девушка, смущаясь, заходит на кухню и застенчиво говорит, что молока больше нет. Сливки уже сделаны.

– А обрат? – Задаю ей вопрос. – Du lait maigre?

Она не понимает, что я хочу, пока старик не подсказывает правильное слово: «Petit lait»

– А, ну так бы и сказали. Этого добра хоть залейся. – И вскоре она приносит широкую миску. Крестьянин начинает разговор о засухе. Несмотря на прошедшие дожди последних дней, воды совсем недостаточно для скота. Внимательно дружелюбно выслушав его причитания, прикупаем еще яиц и масло.

В соседней деревушке должен располагаться штаб полка. Туда мы и едем. Возможно, говорю себе, мы найдем тяжело бронированный бункер, который я смогу нарисовать.

Проворный капитан охотно показывает мне на карте уже установленные оборонительные заграждения: основную работу выполнили войска Роммеля, установив свои «зубочистки»: на этой плоской местности, без естественных препятствий, планеры противника все зубы теперь себе повыбивают при посадке. «Если начнется у нас, то мы создадим морской и наземный фронты. Мы просчитали все варианты одновременной высадки врага на берег с моря и воздуха, на глубину до пяти километров», поясняет капитан. – «Нам предстоит почетная миссия не допустить соединения морского и воздушного десантов.» То, как он планирует это осуществить, капитан не выдал.

Единственно, он несколько обеспокоен тем, что несколько недель уже не видел ни одного немецкого самолета. Правда, пролетели недавно несколько ФАУ-1, своего рода самолеты-снаряды. Но надежды на них слишком малы.

Интересуюсь артиллерией и узнаю: «На моем участке этот вопрос неуместен. А вот дальше есть артиллерийские позиции – они очень хорошо замаскированы. с моря их точно не обнаружить.» – «Какого калибра орудия?» – «12 с половиной, максимально. Но знаю, что по морским меркам этого достаточно. Вопрос весь в том, а будут ли они тут вообще высаживаться? Я, например, с трудом в это верю. Если они и должны высадиться вторично, то, скорее в устье Сомма…»

Вновь изучаю карту: высадка на севере у Кана удалась. Союзники уже закрепились. А почему собственно, они не могут высадиться в другом месте и попытаться закрыть горловину получившегося мешка?

Местные названия деревушек сплошь оканчиваются на „…ville“. Мы сейчас в B;nesville. И мне хочется тут и остаться. Место неплохое. Как раз для ожидания второй высадки, наверняка эти мысли приходят и союзникам. Отсюда можно попасть куда угодно. Здесь либо буду терзаться сомнениями, либо стану покойником. Эта B;nesville расположена «стратегически» правильно. Итак, решено, размещаемся здесь.

Надо только определить свое бытие: собственную стратегию в B;nesville! По правде говоря, сторожевые соединения не могли бы лучше расположиться.

Размещаемся в крестьянском доме. Семья, которой он принадлежит, размещается в одной комнате. Их всего трое: муж, жена, да пожилая уже дочь.

Этот одноэтажный, вытянутый в длину дом красив. Черный фахверк и крашенные белой известью пространства между балок, белые окна, белые ставни, темно-коричневые двери, серая крыша. Фахверк довольно мелок и такого же рода, как и во всей Нормандии: над передним фронтоном первого этажа тянется лента из высокопоставленных, почти в метр шириной рам, с наполнением из коротких деревяшек, образующих рисунок елочкой, да не просто, а так, что одни «иголки» обращены вверх, а другие вниз. Цоколь здания, несущий на себе весь груз, сложен из тщательно пригнанных блоков песчаника.

С поросшей лишайником шиферной крыши выходят на обе стороны слуховые окна, а рядом с коньком крыши большая каминная труба, разъеденная ржавчиной, что свисает с нее как задравшаяся штукатурка.

У дома ходят белые куры, на веревках полощется на ветру белье. Тут же двухколесная тележка, с колесами в рост человека.

Решаю сделать несколько набросков. Покрытый соломой открытый сарай с голубой телегой на переднем плане, задравшей в небо свои дышла – единственная диагональ к множеству вертикальных опор, стоек и столбов. Крестьянское подворье...