Крепость

Блуждая взглядом по залитой солнцем местности, ловлю себя на том, что не испытываю никакой враждебности к окружающему меня миру. Даже к солдатам противной стороны. Собственно говоря, что мне сделали все эти томми и янки? Если они не будут стрелять прямо в меня, если какой-нибудь чокнутый парень на своем истребителе не поймает меня в визир своего прицела, то для меня они будут всего лишь симпатичными ребятами: College boys, Football fans. Да то, как лежали они в ряд у того сарая, под палящим солнцем…

С чего бы это ко мне так прилипла эта картина? Вечно будут стоять перед глазами и те парни из Боинга, у Ла Боля. Они выглядели совсем уж страшно: сплошное месиво их плоти и костей. Их вид засел во мне, будто огромная заноза. Раньше и представить не мог, что человек – это всего лишь мешок костей.

Продолжаю сидеть и думать: вести войны, убивать других, быть убитым самому – неужто это и есть смысл мировой идеи? Но тогда наш брат – всего лишь пушечное мясо?

Почти всюду, где я когда-то побывал, остались лишь щепки. Хемниц превращен в прах. Лейпциг тоже. Мое ателье в Академии …. Друзья ушли: Венц, Шварц – убиты, изничтожены…

Какие силы определяют мою судьбу? Что это за силы, бросающие меня в пекло, и все же спасающие от погибели? Не могу сосчитать, сколько раз такое со мной было.

Так и сижу со своими воспоминаниями и фантазиями. Мое святое – святых тело и моя бессмертная душа! Что за судьба предопределена мне? Кто предопределил ее? Наверняка не Масленок в Берлине или Бисмарк в Париже! «Серые Парки?» Но они существуют лишь на театральной сцене.

Нудные, тоскливые мысли. Чувство, распирающее меня изнутри, становится слабее, а затем еще уменьшается, но все же не может оторвать меня с места.

И вдруг меня охватывает чувство удивления: мой страх улетучился. Уже много недель, даже месяцев, не испытывал я такого чувства: просто жить, никого не видя, и не будучи окруженным этой чертовой бандой.

В небе никаких самолетов. Никаких звуков самолетных моторов. Вообще никакого шума. Какое яркое противоречие между вчерашним и сегодняшним днем. Эта тишина более нереальна, чем если бы гремела война. Нахожусь в совершенно другом мире.

Но: сначала нормально поесть, а потом спать. Чертовски умаялся! Чувствую себя так, словно за спиной сотни тяжелых километров. Глаза горят, стоит лишь сомкнуть веки. На лице ощущаю пыль дорог.

Водитель смотрит на меня выжидательно, и я говорю: «Ну, вот и все!» и встаю.

Там, где дорога поворачивает с материка на дамбу, насчитываю на проезжей части с десяток воронок от бомб. Спрашиваю себя: Что должно было означать это бомбометание? Шалость или зависть к таким как я странникам, желающим осмотреть Мон-Сен-Мишель?

Машина катит по ровной как доска дороге дамбы ведущей сквозь пустынную, покрытую вязким илом местность. Очевидно сейчас сильный отлив. Водитель говорит, что в Марбурге все выглядит так же, как и здесь. Требуется какое-то время, чтобы я сообразил, что он имеет в виду не ландшафт, а саму Гору с венчающей ее церковью.

В конце дамбы протискиваем машину сквозь узкие ворота. «Ничего другого, лишь бы завалиться где-нибудь!» – вздыхает водитель, остановив машину. И мне бы тоже! Мелькает мысль. А тот, сделав большой глоток из фляги, заваливается на заднее сиденье и дрыхнет без задних ног.

Медленно передвигая ноги, топаю вверх по горбатящимся булыжникам узкого проулка: Мон-Сен-Мишель – национальный памятник. При нормальном ходе событий, здесь все должно кишеть от экскурсантов. Сегодня же Святая Гора находится лишь в моем полном распоряжении. Узкая улочка словно вымерла. Даже шагов не слышно. Сувенирные лавки закрыты, по-настоящему забаррикадированы крепкими деревянными ставнями с перекрещивающими их, для полной безопасности, железными прутьями накладок. Кажется, что жители остаются в глубоком убеждении, что Союзники никогда и ни при каких условиях не будут наступать на Святую Гору.

Удивительна прочность строений: она почти такая же, как и возвышающиеся скалы. строительные элементы зданий соединяются друг с другом и друг над другом словно пчелиные соты и связаны множеством лестниц. Прохожу по темному коридору и внезапно обнаруживаю зал с тяжелыми романскими капителями, широкими каминами. Кажется, я открываю нечто неизведанное, что никому еще не открывалось.

Собор действительно древний. Как и светские здания, он стоит словно сердечник всей постройки. Никаких украшений. Все сведено к простоте и мощи. Сжатая в кулак природа…

Надо мной широко раскрыл пасть каменный лев. Тщательно пригнанные камни стен серого, устричного цвета, покрыты светлыми пятнами, будто от проказы и зелеными пятнами мха. Каждый шаг отдается гулким эхом. Лестницы постоянно разветвляются от моего основного пути, они ведут к выступам стен, с которых можно обозревать, сквозь бойницы, илистую местность у подножия Горы.

Справа открытая дверь. В помещении, куда она ведет, стоит кромешная мгла. Лишь далеко в глубине, видна светлая полоска узкого церковного окна.

Проходя дальше, под вытянутыми шеями ощерившихся открытыми пастями рожиц водостоков, попадаю на каменное крыльцо аббатства. Между валиками романского дверного свода ласточки столь искусно разместили свои гнезда, словно они являются частью архитектурного замысла.

Ласточки то и дело шныряют туда и сюда, принося корм птенцам. На пороге лежат несколько мертвых, посиневших, едва вылупившихся из яйца птенцов.

Сумрачно темный, романский зал завораживает меня. Стены, в межэтажных перекрытиях, разделены черными, плотно сжатыми балками: церковь. Никаких необычных сортов древесины, никаких декоративных украшений. Алтарь являет собой гранитную плиту. Камень колонн показывает всю свою красоту. Он охристого цвета. Лишь одна единственная колонна снизу доверху окрашена в красный цвет, как убитый, кровоточащий ствол.

Мои шаги гулко звучат под куполом, В то время как я прохожу к готическому клиросу. Прислоняюсь к колонне. Сквозь ткань формы чувствую холод камня.

Пора позаботиться о постое!

Когда вижу в столовой камин, такой огромный, словно в нем кто-то живет, понимаю: это-то я и искал. В камине горит яркое пламя.

Вино! Чтобы полностью отдаться наслаждению, закрываю глаза и запускаю мыслей своих кино, чтобы спроецировать все внимание на видах Нормандии наложенных на внутренне содержание отдельных, слышанных ранее, песен. И лишь сделав это, глотнув, задерживаю вино во рту, перекатываю его языком и впитываю вкусовыми рецепторами языка и рта.

Полегчало. Парю. Мог бы взлететь в небо. Как это называется? Ощутить себя Богом.… Все отлично. Не могу пожаловаться.

Хозяйка подает замечательный, роскошный омлет – в сковороде с ручкой, длиной в метр, приготовленный прямо над огнем камина. Женщина жалуется, что солдаты по соседству все разграбили. После бомбежки, в городке неподалеку, они достали из развалин все, что было стянуто заклепками и гвоздями. «О, ангел Господень! Оборони! \ И речи постыдные прекрати. \ Ведь, к сожалению, это – война…» Охотно процитировал бы мое любимое стихотворение Клаудиуса.