Крепость

– Они опять разгружаются на Crozon , – объявляет Старик равнодушно. – Там зенитчикам совсем не до смеха.

Скольжу взглядом дальше вправо над нашим панорамным окном, как внезапно перед белыми облаками появляются темные крапины. Протираю глаза: Оттуда приближаются тяжелые бомбардировщики, сомкнутый строй Либерейторов , если не ошибаюсь. Это чертовски похоже на массированный налет. Вот сейчас они появятся над Бункерами и сбросят свои бомбы... Глухой, плотный шум проникает мне в уши и быстро нарастает: Истребители! Никакого сомнения: Это будет массированный налет. Если уж прибыли бомбардировщики с истребителями, то уж точно разделают нас под орех. Истребители идут настолько низко, что они, едва их увидели, уже опять как привидения исчезают за стенами, крышами и навесами. Отсюда сверху, наверное, можно было бы проследить их маршрут, мчащихся с бешеной скоростью, скрывающихся в вышине. От испуга и волнения у меня перехватывает дыхание. А Старик упрямо продолжает черпать суп дальше. Совсем спятил! – думаю про себя. Лейтенанты кого я вижу, сидят, слегка пригнувшись, словно наготове рвануть к двери. Но взгляд Старика буквально пригвоздил их к стульям. Взгляд укротителя? Взгляд памятника? Что запрещает нам всем этот гипнотический взгляд? Напряженно всматриваюсь, как высоко в небо вздымаются разрывы бомб, напоминая черно-серые, кудрявые цветки бархатцев. Фонтаны обломков поднимаются вверх удивительно медленно. На мгновение кажется, что эти странные клочья хотят остановиться в воздухе, но затем сыпятся на землю ужасным дождем и тонут в облаках черного дыма. Такой вид из нашей ложи на сцену военных действий, а Старик даже не смотрит! Только когда несколько окон распахиваются с характерным треском, и несколько стекол разлетаются осколками, с силой стуча об пол, он поднимает взгляд и делает наполовину удивленное, наполовину снисходительное выражение лица – такое, будто вся эта суматоха ничуть его не касается. Всего лишь нарушение тишины, и ничего больше. Зампотылу сидит, опустив голову, оберштабсарц искоса смотрит на Старика с интересом психиатра: поднятые брови, изборожденный морщинками лоб, в углах рта затаилась насмешливая, ироничная ухмылка. Новые, резко очерченные, зубчатые облака взрывов притягивают мой взгляд в направлении Бункера. Никаких сомнений: Бункеры – вот главная цель этой воздушной армады. Не ошибаюсь ли я, но не ослабевает ли сила нашей противовоздушной обороны? Внезапно быстрый, на высокой ноте шум заглушает бомбовые разрывы, и весь ряд офицеров, сидящий напротив меня и не видящий всей сцены, вжимает головы в плечи. Тень нависает так плотно над окном, что на долю секунды в помещении темнеет. Я отчетливо вижу брюхо самолета и различаю чередующиеся полосы под крыльями: почти вертикально, словно дракон он прямо перед нашими окнами устремляется вертикально, словно метит в крышу. Звон, грохот, дребезжание. Оконные стекла разлетаются осколками, тарелки, неловко подхваченные глубоко вжавшимися в свои стулья офицерами падают со стола. Один стул опрокидывается. Смущенно улыбаясь и пряча горькие взгляды, перепуганные люди снова усаживаются на свои места. Старик же делает злое лицо и орет:

– Эй, на раздаче! Сделать приборку!

Вот безмозглый осел! Так испытывать судьбу! На улице больше нельзя ничего разглядеть из-за сплошных черных дымов. Едкий запах, скорее даже смрад заполняет столовую через окна. Наверное, попали в нефтяные цистерны.

– Отыграли как по нотам! – говорит оберштабсарц.

Со всей осторожностью пытаюсь юморить:

– Только жаль, что зрителей было маловато...

Старик криво ухмыляется.

– Настоящий эпический героический театр! – добавляю с горькой усмешкой.

Старик чувствует упрек и тут же реагирует:

– А как бы это выглядело, если бы офицеры сломя голову неслись по лестнице, словно школьный класс на перемене?

Высказавшись, он показывает удовлетворение человека, которому удалось сохранить лицо.

– Выясните немедленно, что разрушено, – Старик пытается теперь расшевелить зампотылу. Тот, все еще бледный, с ошарашенным видом, немедленно поднимается.

Когда Старик встает из-за стола, и мы вместе спускаемся по ступеням на лестничной клетке, он бормочет:

– Однако там ничего не должно было произойти! Нутром чую!

И уже сжимая в руке ручку двери своего кабинета, добавляет:

– Это был здесь один из самых тяжелых воздушных налетов.

– И относился он именно к флотилии, – добавляю тихо.

– Не думаю! Они же, несомненно, знают, что здесь одни лишь штабные крысы и такие парни как ты без дела болтаются….

Старик заметно наслаждается своей шуткой.

– Им стоило бы прибыть сюда раньше, когда здесь еще было полно экипажей, чтобы навести шорох, это стоило бы свеч, а сейчас?

С недавних пор часовые по ночам стреляют во все, что движется. Случайно присутствую при разговоре, когда адъютант, сразу после завтрака, докладывает Старику, что во время перестрелки прошлой ночью, в сотне метров от главных ворот были застрелены два француза:

– Они не остановились по требованию патруля.

Старик выслушивает доклад в высшей степени равнодушно.

– Вряд ли это настроит французов благосклонно к нам, – говорю, когда адъютант исчезает.

– Хорошо тебе говорить! Что иное может помочь нам, кроме принятия жестких и решительных мер? – Старик кричит на меня. – Мы должны, в конце концов, уяснить себе, хотим мы того или нет, что мы здесь во вражеской стране. – И затем добавляет: – Наконец, это французы объявили нам войну, а не мы им, – он говорит упрямо, как упертый подросток.

– Ну, это уж ты загнул! – отвечаю также резко.

– Мне иногда очень хочется знать, как бы ты справился в каком-нибудь деле, – горячится Старик. – Мы не должны показывать ни капли слабости, а маки; нас все бьют и бьют. Это же ясно и ребенку....

В этот момент открывается дверь в смежную комнату, и адъютант появляется в проеме двери, но вместо того, чтобы говорить, просто пялится на Старика. Старик глубоко вздыхает и, судя по виду, уже готов взорваться из-за этой выходки, но адъютант делает успокаивающий жест рукой и решительно идет мимо письменного стола Старика прямо к окну. Старик следует за ним взглядом – на лице ничего кроме недоумения. Адъютант открывает окно, и тут же в кабинет проникает шум голосов снизу.

– Это еще что за черт? – шумит Старик.

Адъютант кажется безучастным: ни следа испуга, но он делает приглашающий жест рукой к окну. Этот жест прямо-таки вырывает Старика из кресла, и секундой позже мы стоим втроем плечом к плечу у широко открытого окна. Старика словно парализовало. Я тоже не двигаюсь. Наконец, Старик издает несколько невнятных хрюкающих звуков и хрипов. Затем взрывается:

– Не верю! Просто не верю своим глазам!

Никогда еще не видел Старика таким взъерошенным. Однако, картина, открывшаяся нам с высоты птичьего полета, такая, что выведет из себя любого благопристойного христианина. Непосредственно перед нашим парадным входом стоит огромный артиллерийский седельный тягач – почти согнутый под прямым углом к прицепу и оттого выглядящий надломленным, а там блестят во всю длину два полных комплекта шноркелей! Нам также хорошо видно, что и тягач и прицеп проделали глубокие колеи в цветниках Бартля – и потому стоит такой гвалт!

– Что это еще за драндулет? – спрашиваю Старика.

– Длинный погрузчик с управляемым задним мостом. Там сзади сидит оператор и управляет задним мостом. Иначе никак не вписаться в повороты, – Старик дает разъяснение со знанием дела.

– Никогда еще такого Буцефала не видел...

– Ладно, пошли вниз! – громко командует Старик.

На лестнице слышен необычный топот сапог: адъютант, зампотылу и еще добрый десяток человек, спешат по коридору во двор. Старик решительно направляется к группе, образовавшейся вокруг обоих водителей, а я медленно обхожу огромное транспортное средство и в невольном восхищении удивляюсь: Два шноркеля, будто запасные части к этой громадине! Ну и гигант, этот шноркель! Возвращаюсь к начальной точке осмотра по всей длине и считаю свои шаги: Минимум девять метров. Ясно: Без управляемого заднего моста эта махина никогда не смогла бы пройти повороты. Это просто чудо, как им удалось вписаться в городские повороты улиц. Все-таки, они чертовски узкие в Бретани. И прежде всего здесь, в Бресте! Старик подходит ко мне и тихо говорит:

– Земляки Симоны.

Я, должно быть, посмотрел на Старика, таким дурацким взглядом, что он насмешливо ухмыляясь, рассматривает меня как какую-то невидаль.

– Французы! – теперь уже громко говорит он. И чтобы сделать для меня еще отчетливее эту новость, добавляет:

– Оба – французы, убедись!

Старик прямо-таки наслаждается тем, что я все еще ничего не понимаю.

– Они – пленные французы. Их послали одних в поездку из Германии, где-то около Бремена.

– С этими вот вещами? – спрашиваю недоверчиво. – И им сказали, что они должны ехать на этом мастодонте в Брест и передать нам здесь эти шноркели?

– Ну, им, вероятно, показали пути проезда на карте....

Старик, что, потешается надо мной? Оставляю его и приближаюсь к группе.

– Bonjour, messieurs. Comment allez-vous? – спрашиваю водителей.

– Tres bien, mon lieutenant! – отвечают дуэтом.

Какая утонченность! Час от часу не легче! Вот передо мной стоят двое худощавых мужчин, едва ли старше тридцати лет, один с черными усами и черными вьющимися волосами, другой такой же. На обоих грязные комбинезоны. Такие же простые парни, как и рабочие верфи. И им удался этот трюк? Зампотылу очевидно недоволен тем, что его прервали. Наверное, он как раз готовился их допросить. Тем лучше. Предоставляю ему поле деятельности и снова присоединяюсь к Старику, который тщательно обследует, низко приседая тут и там, мощный тягач.

– Как ты это понимаешь? – спрашиваю его, наполовину задохнувшись от быстрого подъема по лестнице, когда усаживаюсь напротив Старика в его кабинете.

– Что?

– То, что эти двое добрались до нас со шноркелями, вместо того, чтобы ...

– Чудеса, да и только! Обыкновенное чудо!

– Я этого понять не могу: Мы не можем выбраться отсюда – а длинный тягач со шноркелями – прошел!

– Простое везение! Such is life , как говорят испанцы! – шутит Старик.

– Французы! – Кто бы мог подумать!