Крепость

– Удачно! – констатирую очередной удар.

В Бункере встречаем инженера флотилии.

– Пожалуй, больше не имеет смысла ремонтировать лодку фон Брауля, – обращается Старик, подойдя к нему, когда мы входим в мастерские.

Я опять не понимаю: Разве Старик сам не настаивал на ремонте клепки старой лодки-ловушки? Флотинж, кажется, тоже не понимает Старика.

– Теперь у нас есть U-730, – поясняет ему Старик. И это звучит как «Душа моя, чего тебе еще надо?»

– Ах, вот как! – выдыхает инженер.

При нашем темпе движения перспектива вида сдвигается быстрее, чем обычно. Слева стоит пустой бокс и затем еще один.

– Они стоят в следующем, – объясняет инженер.

Едва лишь различаю в полумраке лодку – лодка серии VII-C со шноркелем, – как уже слышу команды экипажу: командир, как раз приказывает экипажу построиться на верхней па-лубе.

Старик преодолевает трап в несколько больших шагов. Я останавливаюсь и наблюдаю с пристани весь приветственный ритуал.

У меня мороз по коже пробегает от услышанного. Хочется кусать локти от отчаяния!

Такая вот отдельная подлодка является ничем иным как нулем без палочки в этом огромном, циклопическом здании. Если отсюда уйдет этот рабочий шум, стихнет грохот и гул

инструментов и механизмов, то весь огромный Бункер станет одной братской могилой.

По сравнению со Стариком новый командир выглядит ростом от горшка два вершка.

Автоматически отмечаю: совершенно испорченную синюю форменную куртку, слишком большие серые кожаные брюки – сплошная гармошка из складок. Также выглядят, хотя видны только их носки, и сапоги на пробковой подошве, которые велики ему на несколько номеров. Под курткой такая же грязная клетчатая рубашка, а на правой стороне груди замызганный плетеный линек свистка. Шитье на фуражке, залихватски сидящей на голове, как и сама фуражка, прежде белая, покрыто зеленым налетом, по цвету приближающемуся к грязно-серому.

Меня так привлек вид этого командира, что приходится принуждать себя, чтобы рассмотреть также и фронт стоящих по стойке смирно подводников. Там не на что особо смотреть: Они стоят такие же бледные и истощенные, как и каждый измотанный и выдохшийся за время боевого похода экипаж – как «скелеты, обернутые в тряпки».

Слышу приказ Старика, что командир должен как можно быстрее привести в порядок де-ла на лодке, после чего проследовать во флотилию с рапортом.

– Ты выглядишь забавно, – говорит Старик, едва мы снова оказываемся в машине.

– Мне остается только удивляться. Такого кекса в качестве командира я еще не видел – и такого полностью вымотанного.

– Он уже в порядке, – отвечает Старик, снова усаживаясь рядом с водителем. – Ему пришлось постоянно быть на ногах... Лодка прошла через испытания.

И после длинной паузы добавляет:

– Шноркели уже являются непозволительной роскошью – в Канале .

Горю желанием, чтобы Старик, наконец, подробно рассказал мне, что за таинственное предприятие совершила U-730. Но, согласно правилам игры, я не могу сейчас выказывать ка-кое-либо любопытство.

– Мы не можем рассматриваться настоящими перевозчиками, – начинает Старик спустя

некоторое время. Это снова о Морхоффе. Но почему Старик говорит это с налетом тайнственности?

– Хороший парень этот Морхофф и ему чертовски повезло... На твоем месте я бы

заинтересовался этой историей, – Старик поворачивается ко мне.

– С радостью, если бы мог! – лихо отвечаю.

– Подожди немного, – произносит Старик. – И ты все узнаешь от А до Я!

Едва мы усаживаемся в углу в клубе, появляется Морхофф. В глубоком кожаном кресле, которое Старик ему подвигает, он становится еще меньше. Мне становится страшно от пустого взгляда его больших немигающих глаз. Этот человек полная противоположность Старика: ни-какого самообладания, никакой уверенности в себе, и как результат никакого авторитета. Вы-глядит так, словно он только что сдавал экзамен на аттестат зрелости – скорее, что провалился на этом экзамене и не смог вынести такого позора.

– Когда мы пришли в La Rochelle, – начинает рассказывать Морхофф, – у нас еще не было ника-кого представления, как дела обстоят в Шербуре. От КПФ мы получили только сжатый инст-руктаж и краткое отображение положения в области операции в Канале – ничего нового... Вот. И когда затем поступил приказ принять боеприпасы, мы подумали: Они определенно для нашей пушки и 37- миллиметрового орудия... Но когда увидели их количество, нас, конечно, это добило... Боеприпасы всех калибров! И чтобы выровнять вес, это так называлось, нам разрешалось оставить по одной торпеде в носовом и кормовом торпедном аппаратах! Воды и продовольствия – на 14 дней. И затем, конечно, вручили запечатанный конверт: «Вскрыть в море».

Это мне знакомо: письмо с районом боевых действий. У офицера прерывается дыхание. Он делает глоток только что налитого пива... Затем

сидит с таким видом, будто потерял нить рассказа. Нервно мигает, вспоминая, и продолжает:

– Боеприпасов загрузили, словно хомяки запасы наделали – да так, что негде ногу было поста-вить: в торпедные аппараты, в каждый свободный уголок. Материал был таким громоздким – почти все в ящиках, а на пристани еще стояли штабеля. Мы словно гомики прижимались к каждому ящику, и могли передвигаться по лодке, лишь согнувшись пополам. Даже в матросские шкафчики разместили боеприпасы. Мы сидели и спали на них. Врагу не пожелаешь. Это было светопреставление!

Старик не двигается. Но всем своим видом показывает, что весь превратился в слух.

Морхофф, кажется, не обращает на это никакого внимания. Он смотрит не на Старика, а на воображаемую точку на стене. При этом лицо отображает переживаемые эмоции:

– Двенадцатого июля мы вышли ... на рассвете ... без всякого боя тамтамов. Не было видно ни одной суки от флотилии. Нас было три лодки. Наша выходила последней. Что случилось с двумя другими, не знаю до сих пор.

Постепенно я начинаю понимать, на какое безумное предприятие была послана эта U-730…

Морхофф говорит теперь рубленными фразами:

– Едва мы вышли из La Rochelle – выполнили маневр погружения, дифферентовочные

испытания. Ветер 3 – 4 балла. Волнение 2 балла. Тут падает рулевой: бессилие. Плыли под РДП, но шноркель то и дело зарывался носом в волну. Короче, продулись. Но, башенный люк нельзя было открыть. Дифферентовка через головной воздушный клапан дизеля. У Papenberg мы затем обнаружили маркер риска...

Кажется, что Морхофф внезапно вспоминает, где он находится, и недоуменно

всматривается в меня и Старика. Затем продолжает в новой тональности:

– Особенно оригинально было непосредственно перед Шербуром. Если бы мой радиомаат не был таким упорным…

Теперь он, кажется, больше не знает, как ему продолжать свой рассказ: Он начинает заикаться, и на лице снова появляется нервная дрожь. Я отвожу взгляд и тоже фиксирую его на воображаемой точке – только на линолеуме.

Старик полностью погрузился в молчание и не двигается.

– Это было совершенное безумие ..., – начинает Морхофф.