Крепость

– О Господи, хоть бы не рядом с парашей просраться!

Мой взгляд пересекается с взглядом централмаата. Когда еще пребываю в приседе на параше, он кивает мне своего рода признанием – так, как если бы я одним махом семерых побивахом. Никогда не любил, когда моя задница не была чистой, и часто, чтобы этого достичь расходовал довольно много бумаги. Слава Богу, что озаботился этим ранее, и стал счастливым обладателем рулона туалетной бумаги, от которой и положил в карман довольно приличный кусок. Но что, если рулон закончится? Лежу на койке и пытаюсь заснуть, но сон не хочет приходить. Живот стал плоским: Когда я вот так, как сейчас, лежу на спине, брюшная стенка втянута внутрь, и мои реберные дуги высо-ко торчат. Несмотря на это, мне все еще плохо. Но больше меня не пытаются разорвать мои же кишки. Никаких сомнений: Виной всему это проклятое фрикасе из курицы! Весь экипаж был отрав-лен, и половина серебряников! И это при постоянном подводном плавании. Непрерывное подводное плавание сидит уже в печенках. Раньше все было ясно: Когда работали дизеля или один дизель глох, то даже в полусне знали, что лодка бредет себе по поверхности моря как обычный корабль. А когда гудели электродвигатели, то было ясно: Мы идем под водой. Ни инжмеху, ни командиру лодки никогда не приходило в голову тратить драгоценный электролит аккумуляторов для хода под водой... Все было ясно и четко. Сбивающее с толку – вот что могло бы стать истинным выражением для такого нового вида плавания. Но нужно привыкать к таким вот новым, сбивающим с толку маневрам. В конце концов, человек постепенно привыкает ко всему. «Постепенно», как говаривал имперский радиотрепач Кресс. Вопрос только в том, широко ли он теперь использует специфические выражения в своей пустопорожней брехне? Вполне возможно, что враг заставил навсегда замолчать этого наглеца. То и дело проваливаюсь в полусон, как в волны тумана. И из этого тумана наплывают и исчезают словно маски, вылепленные из папье-маше, лица: Лицо боцмана, проходящего через отсек, и на секунду всматривающегося в мой полуоткрытый рот, и чье-то незнакомое, бледное лицо: отечные глаза, мешки под глазами, низкие виски. Это не может быть никто из экипажа. Слишком старый. Значит, серебряник. Но почему он рыскает здесь вокруг? Приподнимаю алюминиевую сетку своей койки и ложусь на правый бок. Когда не сплю, то могу через узкий четырехугольник решетки, смотреть, словно хищник сквозь прутья своей клетки, в расположенные совсем рядом, бледные лица: Их растрепанные пучки волос, бороды... Вот вплотную передо мной возникает лицо обермашиниста: истощенное и раздраженное, словно он откусил кусок лимона. Хочет, наверное, пройти вперед. Там его койка. А что хочет этот серебрянопогонник? До него еще не дошло, что для него свободен гальюн? Так вот почему инжмех так орет на него! Хорошо хоть то, что здесь, на борту, не сохраняется обычный ритм смены дня и ночи. Обед в обычное время – значит, полдень, двенадцать часов дня, а не полночь, хотя уже из-за вони в лодке вряд ли такое возможно. Днем мы идем на электродвигателях и без свежего воздуха, и в лодке стоит невыносимая вонь. Едва подумав так, говорю себе: Возможно, это даже наполовину невыносимо: вонь, все же, по вентиляции поступает в батарею и там удерживается, насколько возможно. Когда же она снова выкидывается в отсеки, то должна пройти через несколько калипатронов... И, кроме того, человек имеет еще и собственные телесные защитные средства, которые по-могут не задохнуться от вони. Творец неба и земли придумал эти патентованные телесные средства защиты в один из своих лучших дней: Человек не может вдохнуть в себя запах вони больше определенного количества. Вот и пришлось кстати придуманное Им восприятие системы дросселирования! Вонь, царящая в этой трубе, стоит такая, что убила бы любого христианина, если бы не было этой системы. Сквозь завесу сна пробивается тихая музыка, передаваемая по бортовому радио. Кто-то шум-но грохочет сапогами, проходя по отсеку. А теперь еще и толкает спиной мой занавес у койки. Мне это вовсе не по нутру, поскольку не хочу, чтобы свет отсека бил прямо в лицо. Стол команды еще не убрали. Только поэтому этот человек проходит впритирку к моей койке. Одно и то же! С ума сойти можно! Шторки перед койками не закрыты. Одна койка пуста. На нее пытается взгромоздиться унтер-офицер-дизелист. Едва забравшись наверх, он, с трудом цедя слова, произносит:

– Возлюбленная братия! Теперь ваш брат Фридрих отдаст себя в руки хотя и скучного, но столь необходимого для укрепления здоровья, сна. Господь да будет благословен ко всем, кто в это время стукнет, свистнет, шмякнет, звякнет – Аминь! – и тут же вытягивается на подстилку из старых журналов наваленных на его шконке и засыпает.

В мой тонкий полусон проникают отрывки разговора:

– У тебя есть консервный нож?

– Нет, но могу сказать тебе, сколько сейчас времени.

– У тебя что, дерьмо вместо мозгов, или нет?

От этих его слов я окончательно просыпаюсь, и меня прет изнутри: Каждое второе слово «дерьмо». Постоянно слышится это слово: Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! – Я уже сыт по горло этим «Дерьмом»! Поскольку я стараюсь напугать черта дьяволом, то раздраженно бросаю через занавеску:

– Что за дерьмовая, паскудная речь, прости Господи! Эти дерьмовщики, паскуды ничего в голове не имеют, кроме дерьма! Дерьмовый поход! Паскудная погода! Не твое собачье дело! На это мне насрать! Срал я на тебя! Пошел в жопу. «Вероника, нужник горит, мандавошка по шву бежит…» – «Дерьмо на член твой не налипло – спасибо Господу за это» . Достали!!!

Долгими паузами перемежающими сон и явь, не знаю, то ли сплю, то ли бодрствую. Через занавеску койки доносятся звуки пукания, средней высоты, но звучат тревожно. Чувствую, как в моем кишечнике снова накапливаются газы. Они постепенно скапливаются в огромные пу;ки, все больше и больше распирающие брюшную стенку. Вскоре живот становится большим и выпуклым, как медицинбол, и в этом выпуклом животе такой объем газа заставляет пузыриться остатки поноса. С плотно закрытыми глазами прислушиваюсь к развивающимся при этом дурацким звукам. Всего напряжения моего мозга не хватает сдержать это. Чуть не бегом несусь к параше. У меня снова свистит, но уже в виде желатина. Мне кажется, что мой мозг из ушей и носа тоже вытекает таким слизистым желатином. Краем глаза вижу его полоску... Легко вскидываю голову, ноги плотно стоят на полу, а голова не дрожит: Лодка совершает плавные раскачивающие движения как детский конь-качалка. Мы, должно быть, попали во встречное течение. Такие течения могут встречаться и на глубине в пятьдесят метров. Но здесь мы хотя бы защищены от ударов моря. Такой вид плавания имеет несколько неоспоримых преимуществ: Снабженная РДП лодка большую часть времени находится в спокойном состоянии, как гладильная доска в воде. Также нет потеков воды по рубочному люку в центральный пост, нет ни осколков фарфора, ни шишек от встречных-поперечных ударов. А также постоянство снайтованных подвижных частей и грузов не мешает экипажу и пассажирам. Ранее уже бывало не раз, что при мощном движении лодки чехол аккордеона вылетал из рубки гидроакустика и бил в противоположную стену коридора. Полотенца, висевшие на кроватных сетках, как по волшебству медленно вытягиваясь, двигались от стены и оставались косо торчать, как если бы были жестко закреплены... Даже тяжелый металлический ящик с картами был однажды опрокинут. Но это уже было воспринято как уникальная сенсация. Вспоминай дальше, вопреки новому бурчанию в животе! приказываю себе. Наверху, наверное, будет теперь волнение в два балла. Может, три. Ничего серьезного. На не-котором расстоянии море принимает цвет неба. Небо становится серым, и море тоже серое, но в непосредственной близости оно бутылочно-зеленого цвета. Бутылочно-зеленое, с большим количеством в нем почти темно-фиолетовых теней волн. В целом мрачная погода: Бискайский залив. В каком восторге я помню, был, когда впервые увидел глубокую лазурь Средиземного моря! Вспоминаю зубчатое свечение столбообразных скал в волноприбойной зоне желтого песка. Тогда – с восемнадцати лет – я постоянно мечтал о мореплавании: о настоящих судах вместо моей маленькой лодки. «Гусеница», как называли ее венгры, когда я спускался в ней по Дунаю. Один, на маленькой лодочке, по Дунаю – была почти сумасшедшая страсть к путешествиям – и это было что-то! Тогда я не мог найти точки разворота. И плыл дальше, все дальше и дальше, до самого Черного моря! Я страстно хотел бы дойти до России, а затем по Великой русской реке пойти вниз – и еще дальше. О возвращении не хотел думать. Владеть бы еще большим временем, вот в чем был для меня смысл моего тогдашнего существования. Должно быть, я полностью вырубился. А теперь снова в сознании? Сначала услышал голоса, как издали, но затем голоса унтер-офицеров проникают в ухо. Болтовня внизу, у стола команды.

– ... должно быть, она меня полностью обоссала. Потому что чувствую, с моих волос течет как из ведра! – доносится до меня, и затем громкая отрыжка и еще одна, и раздается снова:

– Я уже влил в себя две бутылки пива – и больше не могу – нет, точно не могу...

Чувствую, как он пытается что-то сделать: Но язык уже заплетается и, судя по всему, мысли тоже путаются. Возникает пауза.

– И у тебя не встал?

– Неее, не совсем.

– Такое происходит от того, что неделями пьешь пиво, – произносит третий голос.

Снова пауза. Представляю, как там, внизу, кивают в знак понимания и согласия.

– Она впала в безумную ярость тогда – и вот этого я так и не понял... В чем моя вина? У нее же, в конце концов, были мои деньги.

После этого наступает глубокое молчание. Даже сопение и пыхтение не проникает ко мне. Наконец, опять третий голос:

– Это тебе нужно было так представить: путаны, у них ведь тоже есть, типа, профессиональная честь, доходит?

Слова были сказаны глубоким, проникновенным тоном.

– Конечно, – отвечает второй голос так же серьезно: – Они всегда хотят видеть твое оружие на взводе, а если этого не удается, то даже для таких как они, это грубое оскорбление.

– Тогда уж они, конечно, впадают в ярость, – произносит третий голос еще раз, и, кажется, этим тема и закончена.

Некоторое время все спокойно... Но затем снизу раздается стон – такой громкий, что я снова просыпаюсь.

– У меня словно пулеметные очереди бьют из живота, проклятье! Яйца оторвать надо этому ко-ку, тупому ублюдку!

Едва лишь боцман замолкает, из ЦП доносится ругань: несомненно, централмаат. Он, кажется, в очередной раз нашел в отсеке ветошь, которой кто-то подтер задницу. Хорошо, что я не использовал ветошь для подтирки. У меня пока есть мой рулон туалетной бумаги – он хорошо припрятан в изголовье койки, под матрасом. Когда же он закончится, придется гадить по примеру коров: Позволить дерьму просто выплескивать из меня, а потом отступать с немытой задницей... Задираю левый рукав, чтобы освободить наручные часы. Слава Богу, недолго осталось ждать, когда начнет поступать свежий воздух. Еще поваляться? Некоторое время брожу мыслями взад и вперед, и стараюсь отвлечься от брожения в животе: Если бы мы, в конце концов, только один раз смогли бы всплыть! Тогда выскочить на мостик и осмотреться, охватить взглядом пространство до горизонта и весь небесный свод. И там, на башне, присесть на волнорез, свесить ноги и моргая щуриться от яркого солнца... Но это все в прошлом. Даже трудно себе представить, что такое когда-то было. Надо вставать. Я отношу это на счет того, что страшная вонь снова атакует мои обонятельные нервы, а потому прочь со шконки вниз: лучше в ЦП ожидать начало движения под РДП. В ЦП проходит военный совет. Узнаю: командир сомневается, что нас не будет видно во время хода на дизелях. Командир считает, что только после захода луны, то есть, в абсолютной темноте, можно будет идти под шноркелем. Он боится, что клубы наших выхлопных газов, возможно, будут далеко видны в ярком свете луны. Также пугает командира и пенный след шноркеля: Если море спокойно, – говорит он, – то наблюдатель в самолете сумеет издалека разглядеть его. Время для завтрака. Лучше прополощу-ка водой горло, чем пить кофе, но, когда прошу кока о воде, тот лишь недоуменно выпучивает глаза. Делаю пару глотков кофе и съедаю несколько ложек яичницы. Более чем достаточно.

– Живем как в Калифорнии, – бормочет старпом с набитым ртом. С пояснением своего высказывания он тянет так долго, пока на него, кроме меня, еще и инженер вскидывает изумленный взгляд: – Они тоже завтракают сейчас. Или нет?

– Вот хитрая бестия! – находится инжмех.

– В самом деле? – спрашиваю.

– Точно! – произносит инжмех. Это его явно не волнует.

Я погружаюсь в расчеты: Мы завтракаем, с задержкой во времени, около двенадцати часов... Кроме того, мы все еще живем по немецкому летнему времени. Может быть, примерно так и будет... Инжмех упирается в стол, приподнимается, и уходит в ЦП. Следую за ним, и опускаюсь на какой-то ящик. Чтобы мои серые клетки полностью не высохли, погружаюсь в головоломку: Давай-ка

попытаемся реконструировать два последних дня, приказываю себе. Давай посмотрим, все ли шло правильно...

Закрываю глаза, и запускаю «фильм» в моем мозгу. Но уже после первых кадров изображения тают. Моментами вижу только струящийся и застывший туман, затем, толчками отрывки «фильма», и понимаю, что в памяти отсутствуют картины происходившего и что не существует никакой последовательности в этом моем «фильме». Плохо, плохо! Должно быть, повреждено мое восприятие. Я, видимо, страдаю от длительного абсанса . Словно у меня стерты из памяти целые часы прошедших дней. Сижу с закрытыми глазами и пытаюсь из туманных наплывов моего «фильма» распознать какие-то формы, рассчитать время, чтобы найти в памяти изображения. Но уже скоро опять теряю нить воспоминаний. Может быть, это и хорошо, что я уже сейчас точно не знаю, что было вчера? Я, пожалуй, не очень хороший свидетель, во что всегда верил. Не удивительно, что сейчас от меня ускользает реальность, – говорю себе. Стоит мне только бросить взгляд на текстуру древесины на дверях встроенных рундуков, и я чувствую, себя в смятении: все красивой формы, модно и практично. Никакой лишней мебели, ни уголка пустующего места, все продумано. И это меня смущает. Вот тащимся мы теперь здесь, сквозь черную глубину, и сидим в этом кукольном домике, со стенами, облицованными покрытой лаком цвета меда, фанерой. Диванчик покрыт клеенкой, изящно обрамленная рамка с фото господина гросс-адмирала с дурацким адмиральским жезлом перед грудью. В мыслях обставляю мебелью кают-компанию, делая чуть уютнее: В угол поместить

комнатную липу: будет к месту. Вышитую накидку – на диван для командира.

Парочку бромойлев на деревянные стены, хорошо бы один из них был «Дорога в Эммаус» . Эта картина была настоящим хитом у торговца картинами Видеманна в его магазинчике с внешней стороны Йоханнесштрассе в Хемнице. Всегда в наличие, в трех размерах и пяти различных обрамлениях.

Не следует просто так сидеть здесь и пялиться с умным видом в стену передо мной, но надо завалиться на шконку и попробовать покемарить. То, что я опять развалился на своей койке, оказывается грубой ошибкой: Тот мизер выпитого кофе, кажется, не пошел мне на пользу. В моей душе кипит теперь, как в адской кухне. К тому же, еще и тошнота добавилась. Должен опять прыгать вниз, хочу я того или нет, и разыскивать свободную парашу: Пора – high time . Со скоростью черепахи, с бесконечной осторожностью и готовностью немедленно отпрянуть и отступить, снова улечься на спину, чтобы сдержать рвущуюся рвоту и готовый взорваться сфинктер, спускаюсь вниз. Одной ногой становлюсь на стол, выдерживаю паузу, избегая