Крепость

То, что можно было бы легко принять за героизм или некую бесшабашность, являет собой лишь плод наших размышлений: Вряд ли томми проявит интерес к полному разрушению вокзала, так как очевидно, что железнодорожные пути и мосты между Гавром и Парижем полностью разрушены.

Зазвучавшие сирены и доносящийся бешеный лай зениток никак не влияют на нашу теорию.

Чем гостиница меньше, тем больше красного и золотого в ее цветах. Красное и золотое – это цвета роскоши. Дорожка красная, а старомодная полированная мебель обита красным плюшем. Ярко начищенные латунные детали внутреннего убранства сияют золотом. В маленьком салоне лежит стопка пышных каталогов какой—то пароходной линии, чьи пароходы давно не ходят по Атлантике. На лестнице стоит мавр и держит в правой руке горящий факел.

Номера совсем крошечные. В номере каждая потолочная балка любовно укрыта от взоров. На полу лежит красный ковер. Стены оклеены обоями с рисунками фазанов сидящих на красных розах. Один фазан смотрит вниз, другой, прямо над ним, смотрит вверх. И так на всех стенах. В туалете едва можно стоять. Но при этом, внутренние стороны унитаза покрыты рисунками голубых хризантем.

Под окном лежит мертвая улица. Наша замаскированная машина стоит перед входом. Я могу заглянуть в комнату стоящего наискосок от нас дома. Кровать там пошире, чем моя. Это единственный предмет в комнате: полностью французская обстановка.

Неподалеку мы обнаруживаем офицерское общежитие в стиле восьмидесятых годов. Такой же бронзовый мавр, как и в гостинице, но с факелом, зажатым в кулаке, стоит в углу фойе. Стоячие вешалки подавляют своими размерами. Хозяйка дома: толстая, накрашенная без меры, но подвижная и юркая, стоит на своих полных ногах, которые она показывает без стеснения.

Йордан кажется потрясенным. Когда я спрашиваю его о чем-то, он, кажется, ничего не слышит. Мне тоже не очень то и весел. Следовало ли нам избежать заезда в Руан? Если бы нам кто-то сказал, насколько серьезно он разрушен, то мы наверняка не поехали сюда.

Несколько лейтенантов – пехотинцев, подвыпивших и здорово навеселе, лишь усугубляют общий вид. Приходится напустить на себя вид очень занятого человека, с тем, чтобы они не уселись за наш столик.

И тут Йордан внезапно говорит: «Если так и дальше пойдет, как предвидел наш господин командир, то дело пахнет керосином…»

Я вскидываю на него глаза в недоумении, и он продолжает: «Ты хоть представляешь, себе как все сложится? Когда уважаемые господа высадятся здесь, где все готовы их встретить – ну, между Сомма и Сеной – а мы ждем их в Абвиле, Трепоре или Дьепе… смешно, не так ли? – итак, если мы ждем там господ захватчиков нас в муку смелют корабельные орудия с моря и атаки с воздуха. Это относится к нашей боеготовности! Звучит напыщенно, а на самом деле – дело дрянь! Будет жарко, как в аду». Мысленно призываю его закончить этот пустой треп, Но к моему удивлению Йордан гонит лошадей дальше: «Ведь может так оказаться, что они высадятся в двух местах и затем попытаются замкнуть кольцо. Даже в том случае, если линия фронта, составит где-то добрых сто пятьдесят километров. Но кто его знает…Прежде всего мы не знаем какими войсками располагаем в этой местности. А мы болтаемся здесь как придурки. Бисмарк хочет лишь свою знаменитую «кровавую дань» – и это лишь одно, что интересует более всего эту напыщенную свинью: много погибших, много чести войскам. Героический бой фанфар к обрамлению сообщений о потерях – это как раз в его вкусе!»

На секунду, взглянув мне в лицо, Йордан кривит рот в усмешке: «Ты уже составил свое завещание и, наверное, тщательно хранишь его. Как все это выглядит ты уже видел. Сердце не может не дрогнуть. В Канне под развалинами лежат более тридцати тысяч французов: результат обстрела города с моря. Такого нет ни в Саутгемптоне, ни в Ньюпорте, ни в Портсмуте…Потому – то и готовься к тому, что грядет!»

Йордан замолчал, погрузившись в свои мысли. Вечер перестал быть приятным времяпровождением.

Проснувшись от каких-то расплывчатых мыслей, не могу более уснуть, и лежу, уставившись в темноту незнакомой комнаты. Высунувшись в окно, смачно плюю с мостовой, а потом бросаю монетку, просто для того, чтобы услышать ее звон от удара по камням.

Мертвая улица медленно оживает. Матросы по двое-трое тянутся по ней, затем появляются несколько французов с сумками и одеялами – словно направляясь в бомбоубежище. Неужели звучала сирена?! Проспал я ее что – ли? Вид того, как французы, шаркая ногами, и переговариваясь друг с другом, двигаются по улице, говорит о том, что им это уже давно привычно. С трудом доходит, что они топают в убежище, чтобы поспать там, как мы в гостиницу.

Ночные прохожие удаляются, и тревожная тишина вновь окутывает улицу. Далекий шум мотоцикла приносит какое-то облегчение.

В туалете меня вновь тревожит какой-то шум. Сижу с голой задницей на очке, а ушки на макушке. Хочу снова услышать голос парня за дощатой стеной – то ли француза, то ли немца. Но ничто не нарушает ночной тишины. Только вздохи и стоны, и звенящий от страсти девичий голос: «Arr;te! – Tu me fais mal! – Je t’em supplie: Arr;te! – T’es fou! Arr;te donc!»

Рано утром покидаю гостиницу – в желудке болтается чашка коричневого бульона и кусок хлеба c тонким слоем мармелада. Хочу сделать несколько фотографий при утреннем освещении. Йордан и водитель дрыхнут без задних ног.

На улицах оживленно, словно утро вытащило на свет божий всех этих людей из их нор. На большой площади, закрытой с двух сторон церковью Saint-Ouen и ратушей, стоит статуя всадника. Она вся покрыта зеленой патиной. Фигура французского короля обезображена большой головой на узких плечах.

Занятно: несмотря на лежащие вокруг руины, статуя совершенно цела, словно бомбы с уважением отнеслись к шедевру безвестного автора.

За собором, между прекрасных фахверков, стоит церковь Saint-Maclou. Прямое попадание разрушило церквушку на уровне алтаря. Усталые рабочие с усилием разбирают огромные глыбы тесаных камней. Утренний ветер с такой силой вздымает облака пыли на развалинах, что приходится, наклонив голову и закрыв рот и глаза, чуть не на ощупь двигаться вдоль руин.

Спрятавшись от ветра за угол, пытаюсь фотографировать, но в этот момент ко мне подходит какой-то Старик и объясняет, что эта церковь была так разбомблена из-за того, что под ней находится отводной от Сены канал, в котором прячутся немецкие подлодки. Именно это и узнали союзники. Бомбардировка собора также имела для них смысл, поскольку они узнали, что немцы хранят в ней боеприпасы – в склепе под алтарем.

Слушая его болтовню, думаю несколько иначе: никто не озаботился тем, почему же при прямом попадании боеприпасы не разорвали все вокруг. Никто не вдумался и в слухи о том, что надо позаботиться об уцелевших боеприпасах – как это объяснить? Французы неистощимы на выдумки.

Прохожу мимо башни с часами. Размочаленные куски дерева лежат по всей улице: а вот половина женского туловища, одна рука задрана вверх. Смотрю по ее направлению и в одном из карнизов вижу люк: над ним все еще стоят две обнаженные женские фигуры. Наверное, это были три грации. Поднять эту деревяшку и взять с собой? Да ну ее!

Взгляд привлекают целые старые дома с окрашенными в красный цвет фахверками, лишь скривившимися под тяжестью лет. Дома кажутся нежилыми от возраста. На одном доме висит вывеска: «Chambres meubl;es»

Выхожу на мертвые улицы. Закрытые ставни. Хлюпающая под порывами ветра черепица крыш. Внезапный порыв ветра так резко бросает мне в лицо занавеску из окна квартиры первого этажа, что я испуганно вздрагиваю. Повсюду шныряют кошки, забираются на лежащие вповалку стропила, выгибая спины, трутся ими о двери и недоверчиво смотрят на меня. Здесь их царство. Может и крыс здесь более чем достаточно?

Вдруг раздаются громкие голоса. За разрушенной стеной спасаются от ветра несколько парней. Они выносят какие-то мешки из подвала разрушенного дома. На первом этаже была пекарня. У тыльной стороны печь раззявила черную пасть. Свалены в кучу корыта под муку.