Крест и стрела

В 1941 году при бомбежке Дюссельдорфа погибает жена Вилли; с ней, казалось, умирает все, что еще связывало его с жизнью. Он тупеет от горя и слепой ненависти; он еще не знает, что именно он ненавидит. После эвакуации завода Веглер знакомится с крестьянкой Бертой Линг; нарушается оцепенение Вилли, и вместе с любовью в его мир вновь входит казавшееся прочно погребенным понятием будущее. Но на этот раз ему уже не удается строить будущее только для самого себя.

Когда Веглер был еще юношей, он однажды случайно услышал разговор двух нянек, гулявших с грудными детьми. Та, что постарше, учила молодую подругу, как избавиться от детского крика, советуя некоторое время подержать ребенка над открытым газом — и тогда он моментально заснет. Потрясенный этой хладнокровной жестокостью, Вилли хотел немедленно бежать к родителям и сообщить, что их дети находятся в смертельной опасности. Но этот первый, естественный порыв тут же начинает подвергаться тысячам сомнений: а поверят ли мне, простому рабочему, — ведь обе няньки, несомненно, будут отпираться? Стоит ли вмешиваться? И уже где-то совсем в глубине души возникает мысль: да и опасность грозит не моему ребенку!

Долог, нелегок и непрям был путь от этих колебаний робкого юноши до той решимости прозревшего человека, с какой Вилли августовской ночью поджег сено и указал направление английским самолетам. Правда, и свой акт протеста против фашизма Вилли совершил в одиночку. Но в этом поступке сказалось уже ощущение связи с другими людьми, окончательная гибель замкнутого мирка, убеждение в том, что человек живет в обществе и обязан выработать определенное отношение к законам этого общества.

Все глубже и все тревожнее вглядываясь в окружающий мир, Вилли начинает ощущать гниль, гниль повсюду. И все тяжелее и мучительнее он задумывается о причинах, об источниках этой гнили и о том, почему люди — обыкновенные, даже неплохие люди — мирятся с этой гнилью.

В романе сознательного интернационалиста Мальца звериный шовинизм гитлеровцев предстает как одна из важнейших основ общественной безнравственности. Писатель размышляет в духе просветительской теории «разумного эгоизма». Нельзя насиловать, ибо, если можно, значит можно насиловать и твою жену, и твою дочь. Нельзя убивать, ибо, если можно, значит можно убивать и тебя, и твоих близких. Нельзя издеваться над стариками, ибо, если можно, значит можно издеваться и над твоим отцом, и над твоей матерью.

Пропагандисты гитлеризма разрушали эту основу: можно издеваться над поляками и над евреями, над французами и над русскими, но тебя, «чистокровного немца», тебя, «стопроцентного арийца», это не касается, ибо вы не равны, вы — из разного теста…

До Веглера наконец доходит этот элементарный расчет. Именно поэтому решающими для его прозрения оказывается рассказ пьяного эсэсовца Руди о насилии над француженкой и приход на завод пленных поляков. И он бунтует. Огромное, тяжкое чувство вины за соучастие в гитлеровских преступлениях (с ужасом понимает он, что военным крестом его наградили недаром, что частица и его усилий есть в позорной гитлеровской войне) приводит Вилли к необходимости как-то искупить свою вину. Он пытается заговорить с поляками (хотя это и чрезвычайно опасно), но встречает в ответ лишь ненависть к нему, как к немцу. И тогда он решается на «предательство».

Важное место в судьбе Веглера играет хозяйка фермы Берта Линг. Она искренне полюбила Вилли, она искренне мечтает об утраченном семейном счастье и на какой-то момент увлекает этой мечтой и Веглера.

Вместе с тем Берта — среди тех, кто поддерживает гитлеровский «новый порядок». Поддерживает не только из страха, но и по соображениям личной выгоды. Она тоже понимает, что покупать человека, как она купила пленного поляка для работы на ферме, — это плохо. Но сено не убрано, сено может сгнить, и перед этим все остальные соображения отходят на задний план — даже любовь к Вилли, даже страх потерять это неожиданное счастье.

Мальц касается здесь чрезвычайно важной стороны — непосредственно социальной основы принятия гитлеровского режима многими и многими рядовыми немцами. Поток посылок из завоеванных стран, прямой подкуп большого слоя людей заставлял их мириться с нарушением элементарных норм человечности.

Сын Берты, Руди, участвовал в аресте француженки. Командир предложил солдатам «развлечься» с женщиной, которой все равно грозит смерть; насилие совершалось на глазах четырнадцатилетного сына этой женщины. А потом Руди вместе с другими принял участие в грабеже и привез матери в подарок духи, белье, свитер этой француженки.

В тот трагический момент, когда Берта увидела, что Вилли готовится поджечь сено, ее истерический крик вызван прежде всего страхом и «лояльностью» послушной гражданки гитлеровского рейха.

Писатель очень тонко прослеживает диалектику отношений Вилли и Берты: их тянет друг к другу, Вилли вот-вот готов поверить снова в островок счастья; ей кажется, она сделает все, чтобы сохранить возлюбленного. Но обстоятельства и здесь сильнее людей, они воздействуют на них. Слишком поздно встретились Вилли и Берта: их жизненные пути ведут в противоположные стороны.

Книгу Мальца совершенно несправедливо упрекали в «непонимании социальной природы фашизма», в том, что «классовая суть фашизма» раскрыта автором весьма слабо. Да, в романе нет того героя-коммуниста, нет того персонажа, который бы яснее, чем Веглер, или пастор Фриш, или врач Цодер, понимал источники фашистских мерзостей. В книге нет такого героя, но есть это понимание. Это точка зрения самого автора, писателя-коммуниста Мальца.

Мальц показывает в своем романе многие — преимущественно первичные — формы протеста против гитлеровщины. Беззаветное сопротивление передового отряда немецкого народа — его коммунистической партии — было сильно органичной связью с теми, кто, не принимая фашизма, сопротивлялся, думая, что умирает в одиночку.

В образе Вилли Веглера автор сурово критикует буржуазный индивидуализм. Ведь индивидуализм заражает подчас широкие круги рабочих, и это, пожалуй, самая опасная его форма. Вилли остается индивидуалистом почти до конца дней своих. Уже поняв гниль фашистского режима, он кричит Берте: «Меня это не коснется», — его все еще заботит в первую очередь чистота собственных рук, то есть по существу все то же стремление остаться в стороне.

Иллюзия возможности жить, не вмешиваясь в большую политику, возможности «просвистеть» всю жизнь терпит у Вилли трагический крах. Она исчезает лишь тогда, когда, по словам автора, «первый раз в жизни Вилли действовал под влиянием внутренней необходимости, которая пересилила его характер и заставила переступить через все — любовь женщины, желание покоя, страх. Сорок лет он был Вилли Веглером, человеком, который, подобно миллионам других Вилли, повторял: „Я должен думать о своей семье… Я должен быть осторожным“. Но теперь он перерос того Вилли, стал сильнее и значительнее и внезапно превратился в человека вообще».

Мы смотрим на героя глазами многих людей: словно скульптура, освещаемая с разных сторон лучами прожектора, все более и более проясняется его облик. В действенном протесте против гитлеризма раскрывается подлинная человечность Вилли и его глубинная связь с другими людьми.

Смысл и значение его поступка должны понять не только гестаповцы, которым это необходимо по долгу службы, да и для спасения своей собственной шкуры. Еще важнее понять это людям, окружающим Веглера, людям, решившим, что душа Германии умерла. Поступок Веглера разрушает это представление об умерщвленной совести. В душе доктора Цодера, который окружающим представляется невинным шутом, осталось только одно чувство — испепеляющая ненависть. Ненависть к Германии, ко всем немцам и, следовательно, к самому себе. Цодеру постоянно снится один и тот же сон: разразится чума, эта чума умертвит всех немцев, и тогда он, Цодер, пересчитает трупы, а потом тоже умрет, так как и он немец, и он ответствен за тяжкие грехи Германии. Но Веглер нарушил его представление о всеобщей преступности немцев. Должен ли был умереть и Веглер во время чумы — ведь и он немец? Но он выступил против фашистской Германии…

Для Цодера ответить на эти вопросы — значило решить, как жить дальше. К мыслям о всеобщей гибели он пришел после того, как и его единственная дочь Элли, на которую донес ее муж, убила ребенка и покончила с собой. Самым страшным для Цодера было каменное, равнодушное, всеобщее — так ему казалось— молчание окружающих. Жизнь в Германии продолжалась так, как будто бы ничего не произошло: люди ели, пили, смеялись, ходили в театр, спокойно спали, а рядом почти на их глазах совершались невиданные преступления против человечности…