Крест

В один из весенних дней мне вдруг стало плохо. Сильно болел живот, началась рвота, поднялась температура. Учитель математики Анна Николаевна сообщила председателю колхоза, и меня на моторке повезли в районный центр. В Казачинске осмотрел доктор и сказал, что это острый аппендицит. Нужно было срочно делать операцию, но хирург был в отъезде. Вызвали самолет скорой помощи с красным крестом. Меня одну, без мамы, так как она была за 70 километров, а по реке так быстро не доедешь, погрузли в него. Через час я была в Киренске, более крупном городе. Он стоял на слиянии рек Лены и Киренги. Мне тут же сделали операцию, и через неделю я была в семье дяди Пети, папиного брата, который жил в этом городе. Операция прошла удачно, и я уже на следующий день после выписки из больницы полезла на крышу дяди Петиного дома, следом за двоюродным братом Геной. Дом их стоял на берегу Лены. Весь берег был завален бревнами, было много плотов. Река была широкой и бурной. Мне захотелось побегать по бревнам. Они были огромной толщины. Играя на одном из плотов, нога моя соскользнула и провалилась между бревнами. Ногу сдавило. Раздвинуть бревна, чтобы высвободиться, не было сил. Я сидела на плоту, одной ногой в ледяной воде, зажатой бревнами, и плакала. Берег, как назло, был пуст. Сколько я просидела так, не знаю. Вдалеке увидела мужчину и стала кричать: «Дяденька, помогите!» Он с трудом вытащил меня из «плена» и повел домой к моему дяде, почти неся меня на руках. На ногу встать я не могла. Колено сильно распухло. А к вечеру вся нога превратилась в бесформенное бревно. Кожа натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет. Баба Катя, которая приходилась тещей моему дяде, обложила всю ногу компрессом из мочи. Всю ночь я не спала от сильной боли. На следующий день эту процедуру она повторила. И через несколько дней, к приезду мамы, нога была почти в порядке.

На летние каникулы меня все-таки отправили в костный санаторий. Он назывался «Жердовка» по названию одноименной деревни, и находился недалеко от Усть-Орды, бурятского национального округа, что в Иркутской области. В санатории лечились и взрослые, и дети школьного возраста. Здание было небольшим, деревянным. Эти месяцы запомнились тем, что там я научилась играть на гитаре. Учились мы друг у друга на слух. Желание было очень сильным, и я с самого утра начинала перебирать струны. Вскоре пальцы покрылись пузырями. Потом они полопались и на их месте образовались твёрдые мозоли. Мы, как и все подростки, дружили, гуляли и, конечно, принимали профилактическое лечение. И всё-таки очень хотелось в свою семью.

В августе мама забрала меня домой. Как же было здорово дома! Я завидовала братьям, что им не надо ездить по больницам, постоянно обследоваться, жить по строгому режиму, принимать бесконечные лекарства, колоть уколы!

Папа часто рыбачил, ходил на охоту за дичью. Уток приходилось ощипывать нам с мамой, но зато у нас почти всегда было мясо и рыба. Я не представляла себе, что мясо можно покупать в магазине. И как однажды была удивлена, когда мы с мамой прилетели в Иркутск и остановились у папиной двоюродной сестры, тети Паны. Она послала свою дочь Галю в магазин за мясом. «А разве мясо покупают в магазине?» – поразилась я. На что она с не меньшим удивлением ответила: «А где же его берут?!» Потом рассмеялась и сказала: «Мы ведь не в тайге живем и на охоту у меня ходить некому». Дочь она воспитывала одна.

Тогда же я впервые увидела морскую рыбу камбалу и с интересом смотрела, как ее разделывают. Нашу рыбу больших размеров мы разделываем совсем не так. Этому делу я научилась у мамы и мастерски справляюсь даже с полутораметровыми тайменями. Несколько раз я упрашивала папу взять меня на рыбалку с ночевкой. У нас было две лодки и подвесной мотор. Однажды я его всё-таки уговорила, и он согласился взять меня с собой. Папа собрал спиннинг, еду и мы отправились в путь. Воды я уже не боялась, хотя по-прежнему плавать не умела. Папа хорошо знал места обитания ленков и тайменей. Обычно он «ходил» на реку Улькан, которая впадала в Киренгу. Вода там была холодной и очень чистой. Даже на большой глубине видно было дно реки и рыбу, проплывающую мимо-сорогу, ельца. Он выбрал нужное место и причалил к берегу. Пока он занимался своим делом, я обследовала окрестности. Заходила в лес недалеко от берега, собирала жарки – ярко-оранжевые, похожие на меленькие солнца. Было много цветов, названия которых я не знаю. Но таких красивых я потом нигде не видела. Если попадалась земляника, собирала ее. Лакомилась черемшой. Попадались саранки. Выкапывала и ела сладковатые корни, похожие формой и такими же дольками на чеснок. Когда надоедало, садилась на берег и смотрела на воду. Река была быстрой, со множеством перекатов. Рыба «играла», как говорил папа. Выпрыгивала из воды, и, изогнувшись, сверкнув серебристой чешуей, падала в свою родную стихию. С наступлением темноты, папа разводил костер, мы варили уху или запекали ленков на углях. В котелке кипятили чай или просто пили воду из реки и ложились спать. Папа расстилал телогрейку прямо на каменистый берег, другой накрывал меня. Для поддержания костра мы заранее приносили сухие ветки, и папа время от времени подбрасывал ночью их в огонь. О том, что на нас может набрести медведь, я не думала. У папы всегда было с собой ружье. Вообще страшных случаев, о которых долго говорили жители, было немало. Но я была с папой и чувствовала защиту. С рассветом папа вновь брался за спиннинг, а я готовила немудреный завтрак из припасов, взятых из дома. Утренняя свежесть, первозданная тишина, таинственный таежный лес и река, играющая волнами – все это вносило какое-то умиротворение и душевный покой. Запечатлелось в моей памяти навсегда и я, словно кинопленку, прокручиваю эти часы блаженства и радости.

Но папа редко брал меня в такие походы на ночь. Был все-таки риск, тайга и сибирские реки – вещь непредсказуемая. Нередко случались нападения медведей на людей, таинственные исчезновения рыбаков. Мы, дети, с замиранием сердца слушали подобные рассказы. Да и очень досаждала мошка. В то время не было еще специальных препаратов от комаров и гнуса. Спасались в основном сетками. Они сделаны в виде шляпы, их мелкие ячейки не дают комарам и мошкаре проникать к лицу. Но руки, ноги открыты летом и мы, дети, всегда были покрыты болячками от расчесов, тучами летавшего гнуса, который досаждал не только людям, но и животным. А этим летом как раз погибли две молоденькие фельдшерицы, приехавшие из города в таежную деревню на практику. Они пошли в лес «погулять» и заблудились в таежных дебрях. Их тела нашли в ужасном состоянии. Рассказывали, что покрыты они были черной толщей мошки, а под ней – сплошное кровавое месиво. Подобных историй хватало. Случалось, и охотники погибали или получали тяжелые увечья от неравной схватки с «хозяином тайги».

Мы, дети Сибири, получали практические уроки поведения в лесу. Нельзя просто так, без надобности, ломать ветки, деревья, брать нужно только то, что необходимо тебе для выживания. Нельзя громко кричать в тайге. Папа говорил: «Хозяину не нравиться». Когда мы спрашивали: «А хозяин, это медведь, да?». Папа уклончиво отвечал: «Хозяин – это хозяин». Чтобы охота или рыбалка была удачной, нужно было задобрить лесных духов, повязать на одно из деревьев красивую ленточку или лоскуток.

Однажды мы всей семьей поехали на Окунайку. Это небольшая речка с целебными ключами, бившими из-под земли. Сейчас там обустроенное место типа курортной базы. А тогда все желающие приезжали в любое время и на любой срок. Ставили кто палатки, кто временные шалаши и сами лечились водой и целебной грязью. Все деревья вокруг этого местечка были сплошь увешаны разноцветными ленточками. Мы тоже повесили свою, чтобы духи помогли удачно полечиться и оградили от всего дурного. Ругаться плохими словами в тайге тоже запрещалось.

Сейчас все изменилось. Со строительством БАМа приезжие со всех краев не знают местных законов, не научились их уважать. Не соблюдаются никакие нормы. Тайга вырубается. Оголяется вечная мерзлота, чем нарушается весь климат края, мельчают и загрязняются реки. Говорят, и таймень уже редкость и зверь вытесняется вырубкой. Обычаи коренных жителей не уважают и не соблюдают. В наше далекое время детства единственным транспортным узлом была река. И летом, и зимой она соединяла деревни и поселки. Потом стал летать маленький «Кукурузник», сообщение стало более удобным. Сейчас построили железную дорогу. Стало комфортней и быстрее добираться до нужного места. От районного центра в деревни проложена асфальтовая дорога.

Но то, что нарушен баланс природы – это беда. Сейчас уже говорят, что БАМ не оправдал ни свое строительство, ни надежд, возлагаемых на него. А урон всей восточной Сибири нанес огромный. В тех местах и сейчас живут все мои родственники по папиной линии. Пишут, что перспектив у них – никаких, предприятий мало. Основная работа – это обслуживание железной дороги. Есть леспромхоз. Кто-то занят службой в государственных учреждениях. Многие занимаются торговлей. Благо, рядом Китай. Ездят «челноками» туда, как у нас в Турцию. Особенно тяжело молодежи. Работать негде. Кто-то перебивается случайными заработками, кто-то нелегально торгует драгоценным лесом. Многие спиваются.

…Но мы были еще детьми и не представляли, что все будет так грустно. Продолжали жить и радоваться. Правда, геологи, работающие у нас, частенько рассказывали о будущей магистрали. Говорили, что мы живём на золоте и не знаем этого. А мы фантазировали и одновременно не верили, что можно справиться с дикой природой, покорить и обуздать её, опоясав хребты и реки железной сетью с новенькими составами…

У меня стала болеть правая нога и спина. Я все чаще садилась или ложилась отдохнуть. Но никому не говорила об этом, да и не задумывалась о серьезности этих болей.

В Новоселово семилетнюю школу закрыли, и нам теперь пришлось ехать учиться в Казачинск – районный центр. Вся наша далекая и близкая родня переселилась из Мунока сюда. Вновь «поставили» сплавленные плотами дома, обзавелись хозяйством. Тетя Груша, тетя Поля и тетя Маруся приходились нам родными тетями. На время учебного года нас с братом взяла к себе жить тетя Маруся. Дом ее стоял, да и стоит сейчас, на острове посередине реки Киренги. На этом острове тогда жило несколько семей. В настоящее время остров застроился, образовались улицы. Приглянулся он жителям. Построен мост, соединяющий остров с поселком. А тогда… У каждого «островитянина» была своя лодка, на которой иногда по несколько раз в день приходилось плавать в «центр». Сначала я боялась сама управлять лодкой, грести веслами. А приходилось переправляться в школу, из школы домой, в магазин и просто погулять по поселку. Со временем я научилась сама плавать на лодке, даже делала это стоя, когда не было волн.

С тетей Марусей жили ее двое детей: Илья, Дина, и дедушка Евгений. Он не был родным отцом моему папе и тете Марусе, но вырастил их и теперь жил у падчерицы. Он говорил мало, а учил всегда действием, практикой.

Ели мы тогда из одной большой миски. Так было принято у всех сибиряков. Это теперь ставят каждому отдельную тарелку. Начинал трапезу старший – деда. Следом за ним тянулись и все остальные со своими ложками. Зачерпывать щи или кашу положено было только со своей стороны. Сначала выхлебывали жидкость в супе, потом только можно было тянуться за мясом. Но первым должен был это делать дед. Он стучал ложкой по краю миски. Это был знак «можно». Мы сначала не знали этих правил. Но, получив несколько раз ложкой от деда в лоб, быстро поняли, что к чему. Много слов он не говорил, а «учил» по-своему, молча. Разговоры за столом тоже наказывались ложкой. Иногда мы выходили из-за стола с огромными шишками. Торопливость в еде тоже не поощрялась. Но и сидеть просто так, когда еда закончилась, было не принято. Все ели молча, без лишних движений, лишних слов.