Крестная мать

Дорош, расспрашивая жену обо всем, что происходило у них в поликлинике, хмыкал, посмеиваясь в душе. Даже Людмила не догадывалась о той скрытой хитроумной игре, которую он вел с ее помощью. Он исподволь внушал жене, а через нее еще кому-то, что покорился судьбе, признал свое полное поражение по всем фронтам, лег на дно и махнул на все рукой. И постепенно создал-таки о себе мнение (имидж, как говорят сегодня) пораженца. Даже Людмила внутренне встревожилась, — состояние внешней депрессии мужа ее очень обеспокоило. Как он будет жить дальше с таким настроением и мыслями? Они ведь еще довольно молоды, надо еще работать, зарабатывать пенсию!..

Но она откладывала на потом все эти неприятные для Анатолия разговоры: поправится — тогда и поговорят. И как-нибудь, при случае, поведет мужа к психотерапевту, попросит его, даже настоит на курсе лечения.

А Дорош ни в каких психотерапевтах не нуждался.

Поднявшись с постели, он ежедневно прогуливался возле дома, делал по утрам на свежем воздухе зарядку, потом стал бывать в городском лесопарке, благо он был неподалеку от их жилого массива и звался «Березовая роща». А еще через пару недель взялся бегать на маленьком стадионе, который в свое время построил в микрорайоне один из придонских заводов для своих рабочих. Дорош снова чувствовал себя здоровым человеком — силы и бодрость вернулись к нему, и он радовался этому обстоятельству больше всего. Опять можно было работать с гантелями и эспандером, заниматься спортом.

…Слегка загримировавшись, изменив внешность (он приклеивал усы и надевал очки с простыми стеклами), Дорош несколько дней кряду прохаживался возле старинного четырехэтажного здания в центре Придонска, где размещался офис «Мечты», или сидел в кафе напротив, через дорогу, выслеживая нужных ему людей. Надо сказать, что место у офиса очень оживленное, наблюдать здесь сложно, и самому было легко засветиться.

Нужные люди не появлялись. Впрочем, на быстрый успех Дорош и не рассчитывал. Вряд ли Городецкий и его приятель-покровитель Каменцев поручили избиение людям, которые на виду. С другой стороны, эти люди были в масках, поди, догадайся, кто ты такой!

Кажется, и нынешний день прошел впустую: никто из тех, кто мог бы обратить на себя внимание Дороша, не появился возле офиса. Он собрался уже уходить из кафе, где просидел довольно долго за немудреным завтраком. Людмиле он скажет, что ходил по поводу работы. Анатолий действительно договаривался об этом в одной фирме — единственном в городе частном сыскном бюро. И кажется, шеф этого бюро, бывший сотрудник милиции Виктор Бобров отнесся к нему вполне благосклонно и попросил зайти через не-делю-полторы. Видимо, Бобров хотел за это время проверить послужной список Дороша, сориентироваться. Что ж, пусть проверяет, а он пока займется своими делами.

Из высоких стеклянных дверей офиса вышел человек в черной кожаной куртке, в кепке, надвинутой на лоб, в высоких армейских ботинках. Именно эти ботинки Дорош увидел прежде всего — такими его охаживали по ребрам, когда он уже лежал на земле и видел их у самого лица.

Дорош напряг зрение. Человек спокойно стоял на крыльце, курил. Это был молодой, крепкого телосложения мужчина лет тридцати — широкоплечий, коренастый, с неторопливыми, казалось даже, медлительными движениями. Но это было первое, обманчивое впечатление, и в следующую минуту Дорош убедился в этом: к зданию подкатил мышиного цвета, с никелированными бамперами новенький «БМВ», из него вышел Городецкий, и человек на крыльце в мгновение ока сбежал по крутым гранитным ступеням вниз, к машине, распахнул дверцу, а потом шел за спиной шефа, профессионально быстро поглядывая вверх и по сторонам.

«Ну вот, один, кажется, есть», — спокойно подумал Дорош. Расчет его оказался правильным — тех, кто его покалечил, надо было искать в «Мечте».

Примерно через час, этот, в армейских ботинках, снова вышел на крыльцо с другим человеком — повыше ростом и со шрамом на щеке. Дорош был поблизости, стоял с газетой в руке, делал вид, что кого-то терпеливо ждет. «Это второй!» — екнуло у него сердце. Да, похоже, что именно этот человек в «варенке» суетился тогда, возле «мусорки», сбоку дерущихся. Вполне может быть, что он у нападавших за старшего, руководил избиением. У него весьма характерные, просто бросающиеся в глаза жесты — резкие, экономные, все какие-то из углов. Никто из четверых не произнес тогда ни звука, невозможно, конечно, проверить, сравнить голоса, но Дороша это волновало теперь мало — он знал, как развязать язык любому из этих охранников-головорезов.

Оба они сели в «БМВ», покатили куда-то, с места взяв бешеную скорость, так, что колеса взвизгнули, а Дорош, послонявшись в сторонке, выждав время, подошел к крыльцу здания. Спросил у одного из дремавших в машине водителей:

— Земляк, не видел случайно, ребята на сером «БМВ» давно уехали? Понимаешь, мне назначили к одиннадцати, а я пока с Левого берега добрался…

— Васек, что ли? — полюбопытствовал водитель, высовывая кудрявую голову в раскрытое окно «Волги».

— Ну.

— Да они с Лукашиным, начальником охраны Городецкого, поскакали куда-то. Ты Лукашина знаешь?

— Это который со шрамом на щеке?

— Ага. Уехали они, оба. Минут пять-шесть назад. Подожди, может, скоро вернутся. Они тут целый день туда-сюда раскатывают.

— Нет, ждать мне некогда. Я позвоню. Мне еще в одно место надо поспеть.

— Работу, что ли, пообещали?

— Да вроде того. Если в зарплате сойдемся. Чтобы и бабки были ничего, и не очень пыльно. Соображаешь?

— Чего тут не сообразить?! — Шофер потянулся, зевнул. — Сам в свое время бегал.

— Ты тоже у Городецкого служишь?

— Не-е… Тут ведь несколько контор. Я на товарной бирже. Своего шефа жду.

— Ну жди. Пока. Васька я потом найду.

— Будь здоров!

Дорош не торопясь пошел прочь от здания.

Итак, двоих он видел в лицо, знает, где они обретаются. Нетрудно будет теперь найти и остальных, эти тоже где-нибудь здесь, поблизости. Хотя для «операции» могли нанять людей со стороны, знакомых.

Ничего, разберемся, думал Дорош. Стоит только «поговорить» с одним из них. В руках у него, Дороша, заговорит и этот, свирепого вида, Васек, и сам Лукашин — надо будет хорошенько попросить их назвать имена остальных…

Глава тринадцатая

Городская биржа труда носила романтичное название «ЯРМАРКА ВАКАНСИЙ». Впрочем, романтика для Татьяны улетучилась с первых же ее шагов по длинному, в громадных витражах фойе одного из Дворцов культуры, которое биржа сняла в аренду — работы для бывшего инженера-конструктора военного завода не было.

Татьяна передвигалась среди сотен растерянных и мрачных людей как во сне, подходила то к одному столу, то к другому, беседовала с представителями фирм, инспекторами биржи, читала планшеты и развешанные на стенах объявления, жадно вслушивалась в разговоры, стихийно возникающие то там то тут, делала попытки предложить свои услуги акционерным обществам и товариществам, но все ее старания ни к чему не приводили. Конструировали «Грады» и гранатометы и производили их только на одном заводе в Придонске…

Она вдруг ощутила всей кожей, поняла, какое это унизительное для человека место — биржа, рынок труда, где тебя рассматривают и оценивают респектабельные, хорошо одетые молодые господинчики и надушенные дамы, а потом уже небрежно спрашивают документы, берут их с равнодушными, отсутствующими лицами, нехотя листают и тут же подают назад. Это было убийственно тяжело переносить! Никогда прежде Татьяна не задумывалась о том, что может оказаться в такой вот ситуации, что ее, как лошадь на базаре, будут разглядывать, что-то про себя прикидывать вот эти бесстрастные работодатели, что она вообще может стать никому не нужной. Худо-бедно жили при социализме, но тот строй гарантировал ей работу. Теперь же времена другие, и она, может быть, только сейчас по-настоящему поняла, что потеряла вместе с этими сотнями, тысячами слоняющихся от стола к столу людей, в основном женщин, примерно одинакового с нею возраста. Правда, много было и молодых, но у них, судя по всему, дела по трудоустройству шли успешнее — с молодыми охотнее и заинтересованнее говорили, им что-то обещали, обнадеживали, давали номера телефонов, предлагали звонить. Татьяну же почти у всех столов хоть и встречали вежливо, но уже с первых фраз она понимала, что разговор с представителем фирмы или завода для нее бесперспективен.