Крестоносец

— Вот что, девушки, — обернувшись на пороге, Миша игриво подмигнул сенным. — Мне бы совет ваш нужен… и матушки вашей, боярышни-красы… Жизнь свою расскажу — может, что и присоветуете?

И действительно, ну, как раньше-то в голову не пришло — браслетики да стеклодувов искать — куда как легче именно с помощью лиц, стеклянным товаром дюже интересующихся, сиречь — через небогатых девок.

Распахнув шубу — что-то стало жарковато, — Ратников встал у крыльца, дожидаясь…

Первой вышла боярышня… тьфу ты — купчиха … за ней — девки. Тут же, откуда ни возьмись, подкатили и сани с возницей:

— Садись, матушка!

— Погодь, Варфоломейко…

Одна из девчонок что-то зашептала на ухо своей хозяйке, время от времени азартно поглядывая и кивая на Михаила… вроде бы как безразлично смотрящего в небо.

— Эй, мил человек… Хозяюшка наша тебя послушать хочет. Пойдем-ка, эвон, туда, на солнышко.

Ратников спрятал улыбку:

— Как скажете, девчонки, как скажете!

Сани поехали впереди, девки — и Михаил — зашагали за ними. Выбрались на самый берег, почти перед самым монастырем, остановились — ах, как сверкало солнце! Невдалеке, на залитой льдом горке, веселясь, каталась ребятня.

— От и мы раньше тако… — неожиданно с грустью протянула одна из девок. — Но тут же опомнилась. — Ну, что, матушка? Тут слушать будем?

— Тут, — поудобнее устраиваясь на соломе, купчиха требовательно взглянула на челядинок. — Орешек-то каленых не забыли?

— Не забыли, матушка!

Девки — по очереди — начали щелкать орехи. Просто бросали их горстями в рот, выплевывали шелуху, лущили и — уже очищенными — с поклоном протягивали хозяйке.

Та ела да слушала, временами блаженно щурясь, словно нагревшаяся у печки кошка.

А Миша уж не терялся, растекался мыслию, точнее — словами, по древу, рассказывая мелодраматическую историю в духе женских романов: о том, как бросила его неверная возлюбленная, сбежала с заезжим стеклодувным подмастерьем, кстати говоря — немцем.

— Ай-ай! — качали головами девки.

Купчиха тоже дивилась:

— Нешто так может быть? Чтоб прямо на глазах… в постелюшке… Ох ты, Господи, грехи наши тяжкие! И слушать-то такое стыдно… Да ты говори, говори, мил человек, чего замолк?

Михаил и продолжил, насыщая историю несчастной любви различными эротическими подробностями…

— Прихожу как-то в хоромы… а они — там! Нагие! Он — лежит, а она…

— Ой-ой-ой! Вот курвищи-то!

Девки стыдливо краснели, а глазки-то были масляными!

А купчиха, ну такое впечатление, возбудилась, словно от порнофильма — вот-вот бросится!

— Ну, а дальше, дальше-то что? Не томи, сердечный!

— Дальше? — Ратников многозначительно усмехнулся. — А дальше будет, как на след полюбовничков выйду… Уж погляжу! Ужо, сладко-то им не придется!

— Ой, господине… ты это… полегче, полегче…

— Да уж… ужо, в монастырь спроважу!

— От, это верно! А только как ты их найдешь-то?

— Прослежу. Помните, говорил про браслетики? Стеклянные такие, желтенькие?

— Ну!

— Вот, по ним и прослежу. И вы мне в том поможете!

— Мы? А как?

— А слушайте…

Проинструктировав неожиданных волонтерок, Ратников довольно подпоясался и, подумав, решил еще раз пройтись по торговой площади в надежде, что, может быть, и самому повезет — или браслетик увидит, или вызнает что-нибудь.

Шел, можно сказать, гоголем — фу-ты, ну-ты — шапка на затылок, орешки каленые пощелкивает — молодая купчиха угостила, верней — ее девки. Шел, шел, приценивался, приглядывался… и нарвался… Сам даже поначалу не понял, чего это на него монах орденский выпялился, словно баран на новые ворота? Сутулый такой монах, худой, со смурным подозрительным взглядом, больше подходящим какому-нибудь полицейскому детективу, нежели божьему человеку.

— Хальт! — вдруг закричал монах, словно ударенный током. — Хальт! Держи его!

Вот тут-то Ратников его и узнал — брат Дитмар. От которого убег еще по осени, в бурге, точнее сказать — уехал на машине.

А орденский монах уже ухватил беглеца за пояс и вовсю звал кнехтов. А те — кнехты — вот они, тут как тут — целое «копье», человек с дюжину. С копьями, с мечами… Вызверились — ату, мол его! — бегут, суки!

Миша, конечно, не долго думал — намахнул крестоносному братцу в морду, наотмашь кулаком, от всей души!

Тот так и улетел за рядок, сбивая наваленные на прилавке горшки и кувшины. Хозяин — горшечник — тут же заругался, наподдал незадачливому монаху еще — нечего чужие горшки бить! Хоть и немец — а нет такого закона!

Ратников ничего этого не видел и ругани не слыхал — бежал, подхватив полы полушубка, чтоб не мешались.

Перепрыгнул один рядок, другой, третий… Оглянулся — кнехты, гады, не отставали… Черт! Вот еще один появился — прямо у собора, вывалили из-за угла…

Все… некуда деться… Разве что — к берегу…

Беглец развернулся, юркнул в проулок, и ноги в руки… А сзади уже неслись, орали! Хорошо еще — никто не метнул копье… наверное, брат Дитмар предупредил, чтобы живьем брали. И как только узнал, в новом-то — с вислыми усами — прикиде? Узнал… умный… впрочем, если б умный так мог бы зря глотку не рвать — сперва подозвал бы кнехтов… Видать, спонтанно все вышло…

Ах, гады — близко! Вот-вот схватят.

Выбежав на берег, Миша рванулся к горке, где катались детишки, прыгнул к кому-то в санки:

— Хей, поехали, покатили — а ну, кто быстрей? На калач с маком спорим!

И покатил!

А за ним — и все детишки, так что подбежавшие кнехты остались без санок… разве что на рюхе по ледовой горке съезжать или на задницах… Так они и поступили — упорные, суки!

Ратников быстро поднялся, вскочил на ноги, осмотрелся… где-то они здесь должны были быть… не успели еще уехать.

Ага… Вот они! Сани…

— Эй, боярышня! Девчонки! Матушка! Погодь… Да погоди же!

— Да кто тут? Ой… мил человече! Ты как…

— Беда пришла, матушка, помоги… Полюбовнички кнехтов послали! Вона бегут, злыдни.

Купчиха прищурилась:

— Эвон, далеконько-то… Ну, ништо, не догонят. Садись, мил человек, в сани… Девки, подвиньтеся… А ты что спишь, Варфоломейка? А ну, гони давай!

Очнувшийся возница взял лошадей в кнут…

Ох, и помчались! Ох, и поехали! Едва все рядки — один за другим — не сшибли!