Крестоносец
Шрифт:
— А ну-ка, подойди к зеркалу… посмотрись!
— Ой!
Машенька ничуть не смутилась, а, похоже, вовсе наоборот.
— Ой… Непонятно как! Вроде и нагая… а вроде — все что надо, закрыто. Господи, вот для людей искушенье-то!
— Ничего-ничего, никого ты тут этим не искусишь, здесь все так ходят… — Миша немного помолчал и, обняв с интересом смотрящуюся в зеркало женушку, вкрадчиво поинтересовался: — Марьюшка, душа моя… ты как думаешь, вот где мы с тобой есть?
— Как где? — Маша скосила глаза. — У себя на усадьбе!
— Нет, я не про это.
— Где-то очень далеко, — отойдя от зеркала, юная женщина уселась на кровать и с полной серьезностью взглянула на супруга. — Так далеко, что ни в одной сказке не рассказать… Вроде бы тут все, как и должно быть… но и — все какое-то непонятное, чужое — я чувствую. Этот свет, ледник в белом сундуке, музыкальная шкатулка… повозка самобеглая. И люди здесь другие…
— Лучше или хуже?
— Конечно, лучше… Хотя худые-то, верно, к нам и не заходят.
— Верно! — Ратников и не хотел, а рассмеялся. — Худых не зову. Так, значит, что мы не там… ты догадалась?
— Давно уже, — Машенька махнула рукой. — И что с того, что не там. Главное — с тобою вместе!
— Ой, душа моя, — до слез растрогался Михаил. — Ну, иди ко мне скорей… поцелую…
И снова оба почувствовали, как бешено колотятся сердца. Стучат в унисон, со вновь поднимающейся страстью, охватившей пламенем все… казалось, все вокруг… Наплевав на проделанную работу, Миша проворно снял с суженой лифчик, стянул трусики…
— Ах, душа моя!
— Любый…
А потом пришлось все надевать обратно. И даже больше!
Поискав в шкафу, Миша нашел подходящие джинсики, обрезал, сделал для жены шорты… Рубаху — старую свою — завязал ей на животике узлом… Что еще? Очки! Ну да — вот как раз давно хотел предложить… Хамелеоны… итальянские!
И вот еще кое-что… вчера прикупил в поселке.
— А ну-ка, закрой глазки!
— Закрыла!
— Оп!
Улыбаясь, Миша ловко подвесил супружнице на шею золоченую цепочку с кулоном — кусочком какого-то синего камня:
— Открывай!
— Ой… Красиво как! Благодарствую…
— Ладно, целоваться потом будем — успеем. Ну что, поехали наконец-то купаться?
— Поехали! — радостно закивала Маша.
Ратников даже сам удивился, на нее глядя: фотомодель! Истинная фотомодель, куда там многим.
— Ну, ты у меня раскрасавица!
Выйдя на улицу, прошли огородом к машине.
— Э нет, не сюда — за руль, милая! — распахивая дверцу, засмеялся Миша. — Садись садись…
Усадил женушку, сам уселся рядом:
— Вон ключик… поверни… Ага!
Довольно заурчал двигатель. Не женская, конечно, машина — «УАЗик» — но зато потруднее ее вусмерть разбить. Ничего, научится Маша ездить, можно будет и приличную тачку взять, недорогую, конечно, что-нибудь типа «шевроле-ланос»…
— Ту педаль отпускай плавненько… эту нажимай… Во-от! Поехали… Можешь газку прибавить…
— Чего?
— Во-он ту педалечку чуток придави… Ой! Да не так резко!
А ничего… получается! Насчет прав — тут, конечно, купить
только. Да и другими документиками озаботиться надо… паспорт бы сделать. Через того же Ганса попробовать? Может, поможет?— Так-так, милая… Рули-рули… Ага, правильно.
Потом все же пересел за руль сам, покатили через поселок к Танаеву озеру.
— Знаешь что, милый… — глядя в окно, вдруг улыбнулась Маша, — а я ведь и тот непонятный град хорошо помню… каменный, с каменными лошадьми и львами, с хоромами огроменными, палатами каменными. С самобеглыми повозками — по всем улицам, «бесщисла».
Михаил усмехнулся: это она Петербург вспомнила… Может, еще когда-нибудь и туда станет возможным вернуться? Поскорей бы Марьюшка привыкла… впрочем, излишняя торопливость тут не нужна. Постепенно все, постепенно…
Обогнав толпу гомонящих подростков, Ратников повернул к озеру и, выбрав неособенно многолюдное местечко, остановил машину.
— Ну, душа моя, вылезай, приехали.
Вытащил из салона покрывало, разложил на песочке, открыл пиво:
— На, попей вот.
Маша осторожно сняла рубашку, шортики… оглянулась. И успокоилась — именно в таком виде здесь все и были. Даже более того — девушки-горожанки, расположившиеся веселой компанией на дальнем мысу, явно загорали топлесс. Именно там в основном и стали плескаться подошедшие к озеру подростки, средь которых Михаил заметил и Макса. Тот тоже его заметил, вылез из воды, подошел:
— Здрасте!
— И тебе не хворать, Максюта. Чего там, в поселке, нового?
— Ой, много чего нового! — парнишка уселся прямо в песок, сложив по-турецки ноги. — Кольку Карякина вроде как арестовали…
— Арестовали?
— Ну это… Димыч говорил — задержали по подозрению.
— Понятно.
— В город увезли, в камеру. Так ему, черту, и надо! — Максим шмыгнул носом. — Эдика Узбека тоже на допросы вызывают. Видать, не все еще выспросили…
— Мама-то твоя как? Не приезжала?
— На той неделе приедет! Представляете, дядя Миша, я ей каждый день звоню, она даже удивляется — что это, мол, с сыном, на солнышке перегрелся? А как я ее увидеть хочу! Господи, вы даже не представляете!
— Почему же, — Ратников покосился на Машу. — Как раз очень хорошо представляю. Очень-очень хорошо.
В нежно-голубом, с редкими сахарно-белыми облачками, небе, ласково сияло солнышко, отражаясь в озере мерцающе-золотистой дорожкой.
— Как-то там Лерка, Эгберт? — вздохнув, тихо промолвил Максим. — Добрались уж, наверное, до Риги.
— До Риги — да. А вот до Нормандии — вряд ли.
— Ну… — подросток вскочил на ноги и улыбнулся. — Побегу к ребятам, купаться.
— Ага… на девок глазеть! — рассмеялся Ратников. — Вижу я, где вы все купаетесь!
— Ничуть и не там! — обиделся Макс. — Я к тому берегу поплыву… и обратно!
— А сможешь?
— Ха! Да хоть пять раз подряд!
Бросившись в озеро с разбега, он сразу проскользнул под водой, вынырнув, обернулся, помахал Михаилу и Маше рукою и поплыл дальше.