Крестьянский сын

Но Андрей тихим голосом возразил что-то, глядя прямо в глаза отцу. Так, будто говорить неохота, а не сказать — нельзя, а уж коли говорится, то чтоб слышал лишь один, не всё застолье. Отец же так и подался к старшему сыну:

— Белочешские, говоришь, воинские части? [3] И давно?

Тут Косте почему-то стало смешно. Как маленькому.

— Чешутся они, что ли? Почему «чешские»? — смеясь, спрашивал он. Но никто не подхватил его шутки.

— Да кто знат когда. Я сам ехал через Ново-Николаевск — там ещё тихо было, всё аккуратно. И чехов этих видел. По всей сибирской железнодорожной линии их эшелоны растянуты. Сами одеты исправно, сытые, разговор на наш похожий. Оружие при них. Вроде это бывшие пленные, что ли, отпущенные, домой через Сибирь ехали. Которы из них победнее, те сплошь в России остались, с большевиками заодно, за Советскую власть биться, а этих по-хорошему большевики же сами и отпустили, только оружие велели сдать. А командиры у них буржуям иноземным продались. Оружие-то не сдали, а как всю дорогу заняли, так солдат своих и подняли. То есть против нонешней власти, против Советов. Такая ли пальба пошла! И под их руку собираются, слышь, богатенькие. Вот какое дело. Теперь как бы эти белые чехи пыли не напустили не только по железнодорожной линии…

3

Речь идёт о белочешском корпусе, поднявшем в мае 1918 года мятеж против Советов.

В горнице наступило тяжёлое молчание. Все задумались. Отец ребром ладони отодвинул стакан самогона.

Вместо праздника-гулянки по случаю приезда брата ещё до рассвета выехали в поле. И Андрей поехал.

— Чего отдыхать, — сказал, — я век не пахивал, соскучился…

Через несколько дней Байковы закончили большую часть пахоты. Была суббота, и вечером Егор Михайлович решил вернуться домой, в село.

Народу опять набилась полная горница. На этот раз за столом не было весёлых разговоров.

— А говорят, и Каменск, слышь, уж боле не советский. Вроде там какое-то сибирское временное правительство.

— Дак временное, пока другие не спихнут…

— А поближе к Каменску-то, в сёлах, говорят, богатеи отбирают назад, что у них общество позабирало, сельсоветчиков бьют, межи обратно перепахивают, у кого земли поубавили.

— Батюшки, да ведь я эвон сколько пластался на новом-то своём наделе! Неужто обратно Поклонову отдавать? — тонким голосом завопил могучий Фрол Затомилин.

— До нас такое дело ещё, глядишь, и не дойдёт. А дойдёт, так и у самих тоже руки-ноги есть. Тоже не смолчим…

— Тихо, ты! — одёрнула своего соседа тётка Марья. — Ещё не знамо, как повернётся, тебя тогда за язык-то потянут…

Костя слушал то одного, то другого, пытаясь понять, что происходит, и не мог. Сказывалась и усталость, накопившаяся за время пахоты, и стакан браги, выпитый за здоровье брата. Шумело в голове, хотелось спать. Наконец, совсем оглушённый и сбитый с толку, он из душной избы вышел во двор, забрался на сеновал и, зарывшись в мягкое сено, сразу уснул.

Ночью на исходе мая прохладно на сеновале с полуразобранной крышей. Но если зарыться в пахучее старое сено да ещё прикрыться зипуном, так в самый раз. Сквозь дыры в крыше видно небо. Оно не тёмное, а какое-то бледное и прозрачное и уходит высоко ввысь, рассеивая неясный свет. Множество мелких, как блёсткие пылинки, зеленовато-прохладных звёзд перемигиваются на нём. Костя смотрит на небо и понять не может — то ли ему снится эта ночь, сеновал, то ли он проснулся и вправду видит всё это.

Но разве во сне услышишь такое: озлобленно орут мужики, лают собаки. Резко закричала женщина… Костя окончательно проснулся, выглянул на волю. В доме всё было тихо, окна темны. Видно, гости давно разошлись. В ближайших дворах тоже всё спокойно, сонно. Где-то скрипнула дверь, потом опять захлопнулась. Верно, потревоженный хозяин вышел поглядеть, что за шум, да и вернулся назад. Крик-то доносился издалека, с другого конца села. Ударил выстрел. Потом ещё два, один за другим. Костю сразу пробрал озноб. Ему отчётливо припомнились разговоры вечером в доме и так же ясно — давняя ночь в Троянах, когда пылали хаты и старая бабка Ульяна принесла на руках обеспамятевшую девчонку Басю.

Как ни напряжённо он всматривался, увидеть ничего не удалось, а гомон постепенно утихал. Костя вернулся в гнездо, вырытое им в сене. Некоторое время было тихо. Потом забеспокоился Репей. Ещё немного — и собака с лаем промчалась мимо конюшни в сторону огорода.

Враз, едва задевая ступеньки, скатился Костя с сеновала и остановился под лестницей, прижимаясь к стене. От реки по огороду наплывает туман, сгущает тьму. Ничего не видно. А пёс задыхается от ярости, отрывисто и хрипло лает, уже кидается на кого-то. Костя нашаривает на земле палку и покидает своё укрытие. В эту минуту из дому выходит отец.

— Кто тут есть? — спрашивает негромко.

— Кто? — повторяет Костя, сжимая в руке палку и подходит поближе к отцу.

— Постой маленько тут, вперёд не лезь.

Отец быстро вернулся в дом и тут же опять вышел с каким-то продолговатым предметом в руках. Оказалось — коротко обрезанная винтовка, обрез. Вот так штука! Где же он её хранил, с какого времени? Как Костя этого не знал?

Стараясь держаться в тени, они идут, плечом к плечу, сторожко ступая, к огороду.

— Говори, кто есть? — спрашивает отец и щёлкает затвором.

— Не щёлкай железкой. Я это… — Голос очень знакомый, а чей, сразу не догадаться.

Отец кивнул Косте, и тот отозвал собаку:

— Сюда, Репейка, молчи!

Когда над тёмной землёй огорода из прошлогоднего былья поднялся человек, Костя остолбенел: сам дядька Игнат Гомозов стоял перед ними в одном исподнем, босой. Оторванный рукав у рубахи чуть держится, одна щека вся чёрная: земля на ней, а может, кровь.

— Председатель?!

— Я самый. К тебе, Егор Михалыч. Хватит совести — выгони, а нет… Мне бы схорониться на время…

Отец молчит. Он всегда отвечает не сразу, сперва подумает. Но тут-то о чём думать? Костя готов сам предложить дядьке Игнату свой кров, да как при отце сказываться хозяином? Наконец раздаётся отцовское:

— Пойдём, паря, в конюшню, что ли. Здесь увидеть могут.

Костя на радостях так сжал пса, что тот тявкнул.

— Пошли и мы, Репеюшко, айда в будку! — Повёл, чуть не на руках понёс собаку, чтоб не гавкнула лишний раз.

Когда он вернулся к конюшне, отец с Игнатом Гомозовым были уже там.

— Что ж не спросишь, от кого бегу? Может, я обворовал кого? — слышался голос дядьки Игната.

— Мне ни к чему. Пришёл — милости просим. Живу душу не предадим…

— Ха-ха-ха! — неожиданно засмеялся дядька Игнат. — И на том спасибо. А и хитёр ты, однако, коновал!.. Да… Мне бы как-никак тело унести, а уж душа-то ладно. А ты, выходит, и знать ничего не желаешь, чтоб, значит, самому вроде не впутаться…

Костя открыл дверь в конюшню, свет звёзд упал на лицо дядьки Игната, и он резко отшатнулся в темноту. На Костю надвинулся отец всей громадой своего большого тела:

— Спать ступай. Да смотри, ни гугу. Тут не шутейное… Да, вот что, на сеновале зипунишко лежал, тащи-кось его сюда. Человек-то полуголый…

— Спасибо, малый, — говорил дядька Игнат, заворачиваясь в зипун. — Правда, дрожко что-то. Ну, гады! — выругался куда-то в сторону. — Дай вернуться, подрожите у меня!