Крик ворона
Шрифт:
– Заснула, что ли, корова?
Лада резко обернулась. В дверях – старик, переодевшийся в черный костюм, чуть ближе – Марина с опущенной головой.
– Открывай иди! – продолжал шипеть на нее дядя. – Да только прежде посмотри, точно ли Секретаренко…
Один из пришедших был длинный, тощий, сутулый, с воровато бегающими глазками, второй – благообразный низкорослый толстячок с аккуратными усиками. Одеты оба солидно, в недешевые импортные костюмы. С собой они принесли большой сверток, плоский и прямоугольный. Картину, скорей всего.
– Прошу знакомиться, это Арнольд Пахомович Эфендиев, – представил толстячка сутулый. – А это, Арнольд Пахомович, тот самый Родион Кириллович, про которого…
– Наслышан,
После непродолжительного обмена любезностями гости и хозяин прошествовали в гостиную, а Марина была отправлена на кухню готовить чай для отказавшихся от коньяка гостей. Секретаренко и Родион Кириллович уселись в кресла, а Эфендиев заходил по комнате, цепким взглядом разглядывая картины и отпуская комментарии. Секретаренко с готовностью отвечал на его вопросы. Старик молча сосал лимон, присыпанный сахарной пудрой.
Ладе это скоро прискучило, и она отправилась помогать Марине. Возвратившись с чашками и заварным чайником, она увидела, что на мольберте стоит принесенная картина – серые угловатые апельсины на буром фоне, – а вся троица сгрудилась возле нее, оживленно жестикулируя и обмениваясь непонятными фразами:
– Но экспертиза самого Панова…
– Из щукинской коллекции, что ли? Так ведь в каталоге двадцать девятого года…
– Панов или не Панов, а за Сезанна я это не взял бы.
– Побойтесь Бога, Родион Кириллович! Аутентичность несомненна. Готов за двух Ге и три листа…
Лада возвратилась на кухню, встала у окна, закурила, выпуская дым в раскрытую форточку.
– Ну что они там?
– Торгуются. Толстый за фрукты плесневелые хочет три листа и Ге. Ну, Ге я еще понимаю – сам тоже ге порядочное втюхивает. Но три листа?.. Тридцать тысяч, что ли?
– Может быть, – на всякий случай отозвалась Марина, не вполне поняв Ладины слова. – Или графики три листа.
– М-да. – Лада замолчала, крепко затянулась и выбросила окурок в форточку. – Надолго это?
– По-разному бывает.
– Я пойду, пожалуй. Тоска тут. Посуду за этими, – она показала в направлении гостиной, – без меня приберешь.
– Останься, а? Ну, я прошу тебя! Если хочешь, прямо отсюда в ресторан закатимся. А? Я угощаю – вчера получку дали.
– Да ну на фиг. Лучше в кулинарии пару табака возьмем. А водочка найдется…
– И как тебе? – Марина выжидательно смотрела на подругу. От водки глаза ее замаслились, щеки пылали. Да, пожалуй, с двух-то рюмашек оно вроде и не должно бы так.
– Это ты насчет похода к Родиону твоему? Ничего, халтурку вот легкую срубила себе.
– Что? Какую еще халтурку?
– Уколы делать звал. – Марина вздрогнула, и это тоже не ускользнуло от внимания Лады. – По полтора рубля обещал. Это ж в месяц сорок пять выходит. И от работы моей два шага. Я согласилась.
Марина налила по третьей. Рука ее дрожала, и несколько капель пролилось на клеенку.
– Уколы… – с запинкой произнесла она и решительно поднесла рюмку ко рту. Продышавшись, с остервенением спросила: – И не противно тебе будет сморчка поганого обслуживать?
– Ты ж обслуживаешь… Хотя у тебя интерес, конечно… – Марина дернула горлом. Лада выдержала паузу и продолжила: – А мне он таким уж поганым не показался. Дедок как дедок. С прибабахом, конечно, ну да все такими будем, коли раньше не помрем.
– Дедок как дедок, говоришь?! – взвизгнула Марина. – Да это ж гад, изверг, хуже Гитлера! Еще до войны в НКВД конфискованным имуществом занимался. В блокаду – не знаю, мародерствовал, наверное, квартиры выморочные грабил, казенным мандатом прикрываясь, или еще что, только именно в те годы и начал живопись собирать. И после войны по дешевке скупал добро – трофейное
или у бедствующих, голодных. А то и вовсе даром получал. Возьмет якобы на комиссию, а продавца или арестуют очень вовремя, или бандиты зарежут. – Голос ее понемногу крепчал. Несло, как с горы на санках. – Что-то продавал с выгодой, клиентуру постоянную завел из военных, ученых, артистов – тогда тоже состоятельные люди были. А что приглянется – себе оставлял. Собиратель! Жена его первая в бомбежку погибла, так он на искусствоведше из Русского музея женился, та его уму-разуму учила.– Тетка твоя, что ли?
– Нет, тетя потом была. А искусствоведша та лет через пять после свадьбы погибла. Очень как-то странно погибла – под машину попала на пустом проспекте, в три часа ночи. Много знала, наверное…
– Это все он тебе рассказал? – с нехорошей улыбкой спросила Лада.
– Нет, конечно. Тетя в больнице, перед самой смертью. Она ведь знаешь, отчего умерла? Рыбой отравилась. Три дня в судорогах билась без сознания, только в последний денек ненадолго в себя пришла, а тут как раз я у койки дежурила… Так вот, она точно знала, что это муж ее со свету сжил. Не ладили они в последние годы, она как-то пригрозила, что сообщит обо всех его подвигах куда надо. Ну, он тогда ее задобрил подарком дорогим, а через неделю – приступ, «скорая»… После похорон он меня первое время и знать не хотел, а как здоровье сдавать начало, вызвонил, чтобы я, значит, его обихаживала. И намекнул – наследников, мол, кроме тебя не имеется, но коли недоволен твоей службой буду, государству все отпишу. Тем до сих пор и помыкает, сволочь. Сначала раз или два в неделю заходила, а теперь вот каждый день приходится. Пашешь на него, а сама думаешь – сдох бы ты поскорее!
– Давно? – спросила Лада, подливая Марине водочки.
– Что давно?
– Давно мысли такие одолевают?
– Да уж восемь лет как, с самой теткиной смерти. Я его и раньше-то не любила. Ни разу ничем не пособил, даже словом добрым, а ведь как бедствовала иногда – хоть в петлю лезь. А я ж его родная племянница, не тети Риммина. Остальная родня наша в Пермской области в колхозе век доживает. Только он в люди выбился да я вот. – Она горько усмехнулась. – Супружника питерского студенточкой по пьяному делу подцепила, врачишку, блядуна хренова, через то сама ленинградкой стала… – Марина хлебнула водки, закусывать не стала, а вместо этого попросила: – Дай-ка закурить.
Затянулась неумело, раскашлялась, водички попила и с новой силой продолжила:
– Знаешь, а я ведь давно уже все продумала. Ему стимуляторы сердечные прописаны. Таблетки, а раз в сутки – укол. Кокарбоксилаза и ноль-один процентный атропин… Но если резко дозу увеличить или концентрацию, сердечко-то и зайдется, лопнет. И все, никаких следов.
– Нет человека – нет проблемы, – задумчиво произнесла Лада. – Ну, и зачем дело стало, раз никаких следов?
– Да я уж сколько раз собиралась! Неделями не спала, все переживала, представляла себе, как я его… Ампулу нужную раздобыла, раз даже в шприц закачала. Но не могу… понимаешь, не могу своей рукой, вот так вот, хладнокровно. Сколько себя ни заставляла – не могу, и все!
Она резко повела рукой и смахнула со стола тарелку с остатками сыра. Упав на мягкий линолеум, тарелка не разбилась. Поднимать ее никто не стал.
– Одним я теперь желанием живу, и грежу им, и брежу… Вот если бы только кто-нибудь… Я бы все отдала…
Она замолчала и, закрыв лицо руками, расплакалась. Лада не шелохнулась. Отрыдавшись, Марина подняла голову и робко, выжидательно посмотрела на подругу. Та молчала. Пауза была мучительной. И когда Марина почувствовала, что сейчас сойдет с ума, Лада тихо, отчетливо выговаривая каждый слог, произнесла: