Криницы

— Нормальные условия — да. Но известно, что ни одному шахтеру не строят специальной шахты, а сталевару — печи, — заметил Лемяшевич.

— Не перехватывайте. Неужто больше пользы будет для колхоза, если Аксинья Федосовна обидится… бросит звено?.. Подумайте.

— И брошу! — подхватила звеньевая.

— Ну и бросай, — сердито брякнул счетами Полоз. — Если ты ради одной славы работаешь, а на колхоз тебе наплевать — бросай! Найдутся люди и кроме тебя!

— Товарищ Полоз! — укоризненно сказал Бородка.

— Тебе давно хочется, чтоб я ушла! Видно, я у тебя поперек дороги стою… Завидуешь?

Бородка понимал, что ему трудно спорить против таких действующих заодно противников, как Полоз, Волотович и Лемяшевич. Но и сдаться он не мог. Отступить хоть на шаг — значило потерять авторитет у этой женщины, которая так безгранично верит в его силу и власть. Чтоб прекратить спор, он солидно произнес:

— Вопрос принципиальный. Давайте перенесем на бюро, А пока подумаем, посоветуемся.

— Почему сразу на бюро? — возразил Волотович. — Разве это имеет значение для всего района? Не лучше ли сначала поговорить на колхозном собрании? Послушать, что скажут колхозники?

Бородке пришлось согласиться, хотя он чувствовал, что это для него ещё одно поражение. Два поражения в один день! Аксинья Федосовна все старалась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. Она вздохнула и попрощалась со всеми разом кивком головы и коротким «бывайте».

26

Лемяшевич так изучил десятый класс, что сразу чувствовал настроение ребят. А это чрезвычайно сложная и интересная штука — настроение коллектива. Особенно сложно оно в коллективе юношеском, где всегда налицо множество самых неожиданных оттенков — радости и взволнованности, веселья и грусти, тревоги и настороженности.

Он пришел на урок и сразу увидел: класс взволнован и даже возмущен. Случается, что класс прячет свое настроение, и тогда, как ни допытывайся, ничто не поможет узнать, в чем дело. Но на этот раз Лемяшевич почувствовал, что ребята сами хотят рассказать ему обо всем. И в самом деле — стоило ему в конце урока начать разговор на посторонние темы, как Левон Телуша тут же сообщил:

— Михаил Кириллович! Костянок двойку по физике получил.

Выпускники боролись за то, чтоб не иметь ни одной двойки, и естественно, что двойка в конце полугодия, когда подводятся итоги, взволновала класс. Но Лемяшевич видел, что дело не в этом или не только в этом. Класс считает, что двойка поставлена несправедливо, вот что главное! Правда, они не сказали об этом ни слова. Но то, как они переглянулись, то, что сообщил о двойке самый авторитетный из учеников, отличник, подтвердило его предположения.

Он поверил классу, поверил, что Орешкин по отношению к Алёше мог быть несправедлив, и в душе тоже возмутился. Но положение директора обязывало его, вопреки личным чувствам, встать на защиту преподавателя. Сделав вид, что он ничего не понял, Михаил Кириллович укоризненно покачал головой.

— Что ж это ты, Алёша! Конец полугодия! Надо немедленно исправить!

Он увидел, как ученики разочарованно опустили глаза и как покраснел Алёша, до тех пор смотревший на него ясным взглядом с чуть пренебрежительной усмешкой: «Что мне эта двойка, если она поставлена несправедливо!»

На перемене, в учительской, Лемяшевич спросил Ореш-кина:

— Что там у вас с Костянком?

— Двойка. — Виктор Павлович погладил сердце. — Двойка. Неприятно, но факт.

Данила Платонович поднял на лоб очки.

— По физике у Алеши двойка? Хм… — И больше ничего не сказал.

— Какая тема? — спросил Лемяшевич после паузы.

— Генератор переменного тока. — Завуч отвечал равнодушным тоном, давая понять, что он не придает происшествию никакого значения.

— Странно. Неделю назад он ремонтировал этот генератор…

— Видите, то — практика, в механизмах он разбирается, а здесь — теория… Учить надо! Посидеть! А?

— Практика! Теория! — возмущенно вмешался Адам Бутила. — Он во сто раз лучше вас знает генератор!

Орешкин вспылил.

— Михаил Кириллович!.. Я прошу меня оградить… Я не позволю, чтоб ставили под сомнение мою принципиальность!.. Я буду жаловаться. Ваш Костянок просто разленился, задрал нос… Он считает, что ему все можно…

Это был одновременно удар и по Лемяшевичу: вы, мол, попрекали меня поведением ученицы, в доме которой я живу, так вот вам — полюбуйтесь на ученика, с которым вы сидите за одним столом.

— Что ему можно? — вскочил Бушила, который раскусил этот хитрый выпад завуча.

Орешкин развел руками, обращаясь сразу ко всем преподавателям:

— Согласитесь, товарищи, что невозможно спорить, когда в дело вмешиваются родственные чувства.

Неизвестно, что ответил бы на это Бушила, если б его не остановил Данила Платонович.

— Адам! — сурово и властно прикрикнул он.

Бушила махнул рукой и отошел к окну, повернувшись ко всем спиной.

Завуч нервно заходил по комнате с обиженным и оскорбленным видом.

— Я не понимаю… Я не могу понять, что у нас происходит… Если мне не верят, пожалуйста, приходите на уроки, послушайте… Двери открыты…

— Бросьте, что это вы все такие нервные! — вдруг примирительно заговорила Приходченко. — Какие могут быть разговоры о том, что кто-то вам не верит! Виктор Павлович! Ведь вы же завуч школы. На вас лежит ответственность за успеваемость, за весь учебный процесс… Как мы можем вам не верить!

Она говорила совершенно серьёзно, а между тем явно издевалась над ним, и, вероятно, один Орешкин этого не заметил.

Лемяшевич молчал. После случая с фельетоном в коллективе установились хорошие, сердечные взаимоотношения, и ему очень не хотелось, чтоб они были нарушены и испорчены. Только оставшись с завучем вдвоем, он предложил или, вернее, мягко посоветовал:

— Вы спросите Костянка ещё раз, Виктор Павлович.

— Само собой разумеется, — мирно согласился тот. Возможно, что этим, как говорят дипломаты, инцидент был бы исчерпан: Орешкин отомстил Алёше за его подозрения и на большее, пожалуй, не решился бы, встретив такой протест преподавателей. Но Алёша, которого эта двойка мало тронула, но котбрый в то время мучился из-за того, что Рая не отвечает на его письма и по-прежнему упорно избегает встреч, написал ей последнее и самое решительное письмо. Там он, хотя и между прочим, однако вложив в это всю силу своей неприязни, дал завучу несколько метких характеристик. А Виктор Павлович весьма внимательно следил за своей ученицей, так внимательно, что не стеснялся подглядывать в щель, даже когда она раздевалась, укладываясь спать. И это письмо тоже попало к нему, как и некоторые другие. Два дня он себе места не находил от злости и раздражения, перечитывая снятую им копию. Он даже вознамерился было показать письмо Лемяшевичу, преподавателям. Пускай посмотрят на своего любимца, пускай увидят, на что он способен. Но отказался от этого намерения: нельзя себя выдавать! И он решил действовать по-прежнему.

В класс Виктор Павлович пришел возбуждённый, веселый, весь урок посвятил повторению пройденного, учеников вызывал с шуточками и даже, когда кто-нибудь отвечал слабо, не ругал и не сердился, а мягко укорял, посмеивался. Но, несмотря на такое его настроение, ученики сидели настороженные, недоверчивые. Он ходил по всему классу, держа правую руку под бортом пиджака и время от времени поправляя свой красивый галстук, завязанный умело и надежно. Вызывал он, как всегда, не заглядывая в журнал. Подходил к ученику и говорил: