Криптономикон, часть 2

Он все еще переваривает эти новости, когда на свидание заявляется Дантист собственной персоной.

— Вы, вероятно, считаете, что это я вас сюда упек, — говорит доктор Хьюберт Кеплер.

Они сидят вдвоем, однако Рэнди ощущает присутствие за дверью помощников, телохранителей, адвокатов и гарпий или фурий. Дантист как будто все время чему-то посмеивается, но постепенно Рэнди приходит к выводу, что тот совершенно серьезен. Верхняя губа у Дантиста от природы слегка изогнута или немного короче, чем надо, так что ослепительно белые резцы всегда чуть-чуть приоткрыты. В зависимости от освещения это либо придает ему сходство с бобром, либо создает впечатление плохо скрываемой усмешки. Даже миролюбивый Рэнди при взгляде на эту рожу чувствует, как сильно она просит кирпича. Судя по тому, что передние зубы у доктора Кеплера — в безупречном состоянии, можно заключить, что со времени их появления его круглосуточно сопровождали телохранители, либо он подался в стоматологи из глубоко личного интереса к протезированию.

— И еще я знаю, что вы скорее всего мне не поверите. Но я здесь, чтобы сказать, что никак не связан с происшедшим в аэропорту.

Дантист умолкает, неотрывно глядя на Рэнди. Он явно не из тех, кто нервно торопится заполнить паузу в разговоре. Именно во время затянувшейся паузы до Рэнди доходит, что Дантист вовсе не скалится, это просто естественное состояние его лица. Рэнди ежится, представляя, каково всегда выглядеть то бобром, то насмешником. Чтобы любимая женщина смотрела на тебя спящего и видела такое. Правда, если верить слухам, у Виктории Виго есть способы отомстить, так что, может быть, доктор Кеплер впрямь терпит те муки и унижения, на которые напрашивается его рожа. Рэнди легонько вздыхает, чувствуя отзвук явленной космической гармонии.

Кеплер прав: Рэнди не склонен ему верить. Единственный способ для Дантиста придать своим словам хоть какой-то вес — лично явиться в тюрьму и самому их произнести. Учитывая, что он мог бы делать в это время к своей выгоде или удовольствию, поступок и впрямь значительный. Подразумевается, что если Дантист хотел наврать Рэнди, он бы прислал адвоката или отправил телеграмму. То есть он либо говорит правду, либо врет, но почему-то очень хочет, чтобы Рэнди ему поверил. Совершенно непонятно, с какой стати Кеплера колышет его мнение, поэтому не исключено, что он и впрямь говорит правду.

— Так кто же меня сюда упек? — несколько риторически спрашивает Рэнди. Он как раз программировал одну клевую штучку на C++, когда его выдернули из камеры ради неожиданной встречи с Дантистом. Рэнди сам удивляется, до чего ему скучно и досадно терять время. Другими словами, он вернулся в то абсолютно задвинутое состояние, в котором на заре программистской юности писал в Сиэтле игру и которого с тех пор ни разу не достигал. Описать это человеку стороннему практически невозможно. Интеллектуально он жонглирует десятком зажженых факелов, фарфоровыми вазами династии Мин, живыми щенками и работающими бензопилами. При таком настрое Рэнди глубоко фиолетово, что крайне влиятельный миллиардер выкроил время заехать к нему в тюрьму. Поэтому он спрашивает исключительно из вежливости, и подтекст таков: «Я хочу, чтобы вы ушли, но элементарное приличие требует что-нибудь сказать».

Дантист, тоже не последний человек в ведомстве общественной глухоты, откликается как на искреннюю просьбу об информации.

— Могу только предположить, что вы каким-то образом не поладили с неким влиятельным лицом. Мне думается, вам хотят что-то этим…

— Нет! — говорит Рэнди. — Не произносите этих слов!

Хьюберт Кеплер смотрит на него вопросительно, поэтому Рэнди продолжает:

— Теория, будто мне что-то хотят этим сказать, не подтверждается.

Несколько мгновений Кеплер смотрит обескураженно, потом на самом деле улыбается:

— Это явно не попытка вас убрать, поскольку…

— Само собой, — говорит Рэнди.

— Да. Само собой.

Наступает очередная долгая пауза. Такое впечатление, что Кеплер не уверен в себе. Рэнди выгибает спину и потягивается.

— Стул в камере не скажешь что эргономичный. — Он вытягивает руки и шевелит пальцами. — Чувствую, запястья скоро снова заболят.

Говоря это, Рэнди пристально наблюдает за Кеплером. На физиономии Дантиста проступает неподдельное изумление. У него есть только одно выражение лица (уже описанное), но оно может усиливаться в зависимости от чувств. Сомнений быть не может: Дантист до этой минуты не подозревал, что Рэнди разрешили взять в камеру ноутбук. В попытке разобраться, что за фигня тут происходит, компьютер — единственное ценное сведение, а Кеплер только сейчас про него узнал. Ему будет над чем поломать голову — если его вообще заботит эта история. Довольно скоро он прощается и уходит.

Меньше чем через полчаса приходит двадцатипятилетний американец с хвостом на затылке и проводит с Рэнди минут двадцать. Он работает у Честера в Сиэтле и только что прилетел из Америки на его личном самолете, а в тюрьму приехал прямиком из аэропорта. Парень совершенно опупел и ни на секунду не умолкает. Внезапный перелет через океан на личном самолете богатого человека произвел на него неизгладимое впечатление, которым непременно надо с кем-нибудь поделиться. Он привез «гостинцы»: какие-то гамбургеры, дешевое чтиво, исполинский флакон пептобисмола от расстройства желудка, CD-плейер и толстую стопку дисков. Парнишка никак не может оправиться от истории с батарейками: ему велели купить большой запас, он и купил, но при разгрузке багажа и таможенном досмотре они загадочным образом испарились, осталась только упаковка в кармане его бермудов. В Сиэтле полно ребят, которые по окончании колледжа бросают монетку (орел — Прага, решка — Сиэтл) и едут туда с неколебимой уверенностью, что молодость и ум обеспечат им работу и бабки. И что самое гадство, так оно и выходит. Рэнди представить себе не может, каким выглядит мир в глазах этого юнца. От него далеко не сразу удается избавиться, потому что парень разделяет общее (крайне досадное) убеждение, будто в тюрьме у Рэнди одна радость — принимать визитеров.

Рэнди возвращается в камеру, садится по-турецки на койку и начинает раскладывать диски, как пасьянс. Выбор довольно толковый: двойной диск Бранденбургских концертов, органные фуги Баха (компьютерщики повернуты на Бахе), Луис Армстронг, Уинтон Марсалис и несколько альбомов «Хампердаун Системс», звукозаписывающей компании, в которой Честер — один из главных инвесторов. Это студия второго поколения: все исполнители — молодые люди, которые приехали в поисках легендарной сиэтлской рок-сцены и обнаружили, что ничего такого здесь нет в помине, а есть человек двадцать музыкантов, играющих на гитаре друг у друга в подвале. Им оставалось либо возвращаться ни с чем, либо самим создавать сиэтлскую сцену своей мечты. В результате возникло множество мелких клубов и групп, решительно оторванных от всякой реальности и отражающих исключительно чаяния панглобальных юнцов, приехавших сюда в погоне за призрачной надеждой. Те из двух десятков музыкальных старожилов, кто еще не покончил с собой и не умер от передоза, почувствовали себя ущемленными засильем чужаков и организовали движение протеста. Примерно через тридцать шесть часов после его начала молодые иммигранты ответили антидвижением антипротеста и отстояли свое право на уникальную культурную самобытность как обманутого народа, вынужденного все создавать самостоятельно. Подхлестываемые убежденностью, энергией юношеской половой неудовлетворенности и частью критиков, усмотревших в самой ситуации нечто постмодернистское, они основали несколько групп второй волны и даже звукозаписывающих студий. Из них только «Хампердаун Системс» в первые же шесть месяцев не заглохла и не оказалась поглощена крупной лос-анджелесской или нью-йоркской компанией.

Значит, Честер решил порадовать Рэнди своей гордостью — последними хампердаунскими новинками. Как ни странно, группы по большей части не из Сиэтла, а из каких-то неимоверно продвинутых университетских городков Северной Каролины и Мичигана. Но есть и одна, под названием «Шекондар», похожая на сиэтлскую. Похожая , потому что на обратной стороне коробки с диском помещена нерезкая фотография исполнителей, хлещущих кофе их кружек с логотипом сиэтлской сети кафе, которая, насколько Рэнди известно, еще не захватила весь мир с утомительной неотвратимостью других сиэтлских компаний. Так вот, Шекондар — особо мерзкое преисподнее божество, фигурировавшее в сценариях, которые Рэнди, Честер и Ави разыгрывали в старые времена. Рэнди открывает коробку и сразу видит, что у диска золотистый оттенок оригинала, а не серебристый, как у простой копии. Он вставляет диск в плейер, нажимает кнопку «play» и получает порцию пост-Кобейн-смертной тоски, генетически запрограммированной на полное несходство с традиционной сиэтлской рок-музыкой и в этом смысле абсолютно типичной для современного сиэтлского рока. Он прощелкивает еще несколько дорожек и тут же, чертыхаясь, срывает наушники: плейер попытался перевести в звук поток чисто цифровой информации. Ощущение, как будто барабанные перепонки колют иголками сухого льда.

Рэнди вставляет золотой диск в CD-дисковод ноутбука. Там и впрямь есть несколько звуковых дорожек (как он уже обнаружил), но почти весь остальной объем забит компьютерными файлами. Есть несколько директорий или папок, названных по имени документов из дедушкиного сундука. В каждой директории — длинный список файлов: PAGE.001.jpeg, PAGE.002.jpeg и так далее. Рэнди открывает их тем же браузером, которым читает «Криптономикон», и обнаруживает, что это отсканированные графические файлы. Видимо, Честер посадил толпу подчиненных расшивать документы и страница за страницей прогонять их через сканер. Одновременно он попросил каких-то художников, вероятно, знакомых из «Хампердаун Системе» сварганить обложку для несуществующей группы «Шекондар». В коробке есть даже вкладыш, фотографии «Шекондара» на концерте. Пародия на сиэтлскую рок-сцену времен постсиэтлской рок-сцены, вероятно, в точности отвечает представлениям филиппинского таможенника, который, как все, мечтает перебраться в Сиэтл. Главный гитарист немного похож на Честера в парике.

Не исключено, что Честер перемудрил со всеми этими хитростями, и вполне можно было отправить документы курьерской почтой. Однако Честер, сидя на берегу озера Вашингтон, так же неверно представляет себе Манилу, как половина человечества — Сиэтл. По крайней мере у Рэнди есть повод поржать, прежде чем взяться за дзета-функцию.

Несколько слов о половой неудовлетворенности. Вынужденное воздержание Рэнди длится уже недели три. Он как раз собирался заняться этой проблемой, когда в соседней камере внезапно появился очень умный и чуткий католический экс-священник, который теперь спит в шести дюймах от его койки. О мастурбации не может быть и речи. В той мере, в какой Рэнди вообще верит в высшие силы, он молится о ночной поллюции. Предстательная железа размером и твердостью напоминает крокетный шар. Рэнди чувствует ее постоянно и мысленно зовет горнилом Пылающей Любви. Несколько лет назад у него случился простатит на почве хронического злоупотребления кофе, и тогда болело все, от груди до колен. Уролог объяснил, что простата нейрофизиологически связана почти со всеми другими частями тела; не нужно было ораторского искусства или подробных доказательств, чтобы убедить Рэнди в справедливости этих слов. С тех самых пор Рэнди убежден, что маниакальная тяга мужчин к соитию — просто отражение нейрофизиологических связей: когда вы готовы одарить внешний мир своим генетическим материалом, то есть предстательная железа заряжена на все сто, об этом знают даже ваши мизинцы и веки.