Кровавые сны

— Сколько хочешь за лодку, добрый человек? — спросил Феликс.

— Не продается, — буркнул старик.

— Даю целых три гульдена, — сказал Феликс, поигрывая золотыми монетами на глазах у рыбака, — и сеть можешь оставить себе.

За эту цену можно было выторговать и больше, но Феликс решил, что время, которое придется на это потратить, того не стоит. Рыбак с кряхтением и кашлем полез на берег, и Феликс, увидев удочку в руках у старика, решительно забрал ее, проверил крючок и сказал:

— Мне в лодке что, голодать прикажешь?

Рыбак попробовал было возразить, но Феликс, не слушая, оттолкнул суденышко от берега и запрыгнул в него. Грести по течению Мааса в лучах нового дня стоило потраченных золотых, ведь он был теперь полностью свободен, управлял единолично, пусть маленьким, но кораблем, и с каждым гребком весла, или даже без усилий, просто держа нос лодки по середине Мааса, приближался к дому.

* * *

Допросы, которым подвергали святые отцы Амброзию ван Бролин, методично, изо дня в день уничтожали ее личность, превращали в изнывающий от боли кусок плоти, и единственной причиной, которая не давала женщине сломаться, была не она сама. За собственную жизнь Амброзия более не боролась — эта жизнь кончилась, осталась в прошлом, сгорела дотла, как ее ноги, сожженные до костей в раскаленном железном сапоге, как ее руки, вывернутые из суставов на лебедке. Вдову ван Бролин уже не пытались убедить, уже не выманивали признание хитростями, а грубо выбивали, выжигали, выкручивали.

— Приди, приди еще раз ко мне, — мысленно молила женщина, зная, что молодой фамильяр Хавьер не ушел вслед за старшими инквизиторами, а остался болтать со стражей. Запах кислого испанского вина, распиваемого в караулке подвала антверпенского замка Стэн, сулил прикованной к стене Амброзии крохотную надежду.

Она ничего не сказала им пока что, она держала свирепую пантеру глубоко внутри, она прожила свою счастливую жизнь человеком, и человеком, пусть падшим, уйдет.

— Приди, мой белокурый ангел, — молила она потрескавшимися губами, — я твоя, твоя.

Она уйдет как человек, хотя уже пять раз могла уйти как зверь, впившись в белокожую глотку, вырвав кадык, перебив позвоночник, но она не имела на это права, ведь тогда ее Феликс, ее сыночек, примет на себя проклятие, и на него объявят охоту.

— Приди, молю тебя, я вся твоя! — Амброзия, лежа на охапке сена, подняла юбку так, чтобы снаружи была видна голая нога до самой талии, он приходил уже пять раз, но всегда безоружный, его так манит ее искалеченная плоть, неужели Господь допустит, чтобы хоть раз он не совершил ошибку?

И тогда никто не сможет сказать, что Феликс ван Бролин скрывает в себе зверя, и ее сын сыграет собственную партию без навязанных инквизицией правил.

— Милый! — ты жадно смотришь на то, что открылось тебе в свете факела, на плоть, жаждущую болезненного совокупления. — Иди ко мне, мой рыцарь! Что это за скрежет по решетке? Это, любовь моя, не твой ли рыцарский кинжал?

И он проживет яркую, красивую, длинную-длинную жизнь, мой Пятнистик, мой единственный малыш!

Хавьер, оставив горящий факел в коридоре, уже стоял на коленях, развязывая тесьму своих штанов, наглаживая ее бесстыдно раскрытый зад, она выпячивается ближе к нему, ближе, еще ближе, ее суставы так болят, что она плачет, но фамильяр не видит слез — лишь пышную черную гриву женщины, он с силой входит в нее, начинает раскачиваться и не замечает, как ее рука выхватывает кинжал из ножен, висящих на боку.

— Благодарю, Господи! — выдыхает она, забывая о боли. Ее сильные мышцы все еще повинуются ей, вопреки вывернутым суставам, растянутым и покалеченным сухожилиям — кинжал легко рассекает гортань Хавьера, и светловолосый фамильяр падает прямо между ее расставленных ног, корчится и скребет пол в агонии, булькает и сипит, но крика его связки уже никогда не издадут.

Как хочется напоследок выпустить наружу Темный лик, впиться в ненавистную глотку и лизать кровь шершавым кошачьим языком, но не для того Амброзия ван Бролин терпела столько дней, не для того дождалась этой заветной ночи, когда тело уже, казалось, не способно более терпеть, и признание само вырвется изо рта, искаженного мучениями. Осталось всего ничего, думает Амброзия ван Бролин, а царствие небесное для других. Феликс, прости, я была неосторожна тогда, в снежный зимний день, когда мы охотились на жирных кроликов в целестинском монастыре, но я расплатилась за все, и ты проживешь теперь без меня.

Амброзия одергивает свое рваное платье так, чтобы ее ноги были полностью закрыты, ложится на спину и сильными быстрыми взмахами раскрывает вены на руках. Чувствуя, как жизнь вытекает из нее, женщина последним усилием отводит в сторону левую грудь и вонзает кинжал прямо в сердце. Она умирает с кроткой христианской улыбкой, а не со звериным оскалом, чтобы инквизитору Кунцу Гакке стало страшно, когда он увидит ее тело на следующее утро.

Глава XIV,

в которой Феликса ван Бролина приговаривают к смерти на поле битвы Моокерхайде, а Кунц Гакке собирается в Испанию.

Никогда еще Феликсу не приходилось испытывать столь полное чувство свободы, как в эти апрельские дни anno 1574, когда он в одиночестве плыл по Маасу, отдаляясь от валлонских земель, все ближе и ближе к дому. Речные земли в восточных провинциях Нижних Земель изобиловали лесами, в которых можно было охотиться, деревнями, в которых за медный крейцер можно было купить целый круг свежевыпеченного хлеба, а, если Феликс забрасывал удочку, нацепив на крючок хлебный мякиш, на эту наживку ловились плотвички, лещики и уклейки, составлявшие приятную добавку к рациону метаморфа.

Несколько раз Феликс, приближаясь к берегу, заговаривал с игравшими детьми, с женщинами, устраивавшими весеннюю стирку на мостках, и с рыбаками, промышлявшими на Маасе. Люди здесь изъяснялись уже не по-французски, как в Льеже, а на его родном языке. Феликс представлялся то купеческим приказчиком, то маастрихтским торговцем лошадьми, то виноделом из Франции, а, завидев однажды красивую темноволосую девушку, занятую стиркой, он сочинил целый рассказ о том, что является отпрыском знатного рода, чью любимую украл злой герцог. Простодушная селянка поверила выдумщику и даже всплакнула, под конец, пожелав ему удачи в поисках возлюбленной.

Однако, весенняя погода в Нижних Землях переменчива, и вскоре начались частые дожди, превращавшие путешествие Феликса в не такое уж приятное занятие. Если не дождь, то утренние и вечерние туманы то и дело затягивали Маас, и Феликс каждый раз начинал волноваться, не видя берегов. В таком состоянии он вдруг замечал перемены в своем облике, вроде белых кошачьих усов над губами, или фрагментов пятнистой шерсти на руке. Сохраненные материнские амулеты в виде двух игральных костей неизменно помогали вернуть Человеческий облик, но беспокойство в тумане, когда полностью исчезали берега, было таким сильным, что Феликс предпочитал уткнуть нос лодки в какую-нибудь сушу и, завернувшись в плащ, спать, пока туман не рассеется.

Однажды он устроил себе такую передышку на крошечном островке посредине Мааса, как вдруг проснулся от странных голосов и звуков, настойчиво рвавшихся к нему сквозь туман. Вроде бы множество людей, как потерянные души, взывали к нему de profundis, [18] и Феликс, не зная, что думать, сжал в ладони кубики, гранитный и мраморный. Звуки, однако, не исчезали, а вскоре чуткое ухо метаморфа различило отдельные человеческие голоса, конское ржание, лязганье железа. С удивлением Феликс разобрал, что слова и фразы, доносившиеся с восточного берега — немецкие. Не иначе как волей Провидения, по берегу реки, в середине которой он оставался никому не видимым со своей лодчонкой, двигалась армия реформатов. Возможно, те самые ландскнехты, которых он заметил у монастыря в Ольне, следовали все это время по его пятам. Феликс увидел, что туман в свете зарождающегося дня становится все реже, второпях столкнул свою лодку в Маас и принялся яростно грести по течению, надеясь скрыться из видимости к моменту, когда туман рассеется. Он так увлекся греблей, что увидел препятствие перед носом лодки, когда избежать его уже не представлялось возможным — Феликсу оставалось лишь попробовать развернуться после удара, но ему не дали этого сделать: сразу два аркебузира направили на него стволы.

18

Из глубин (лат.)