Кряка

Женя топнула ногой:

– Вот я вас!

Но любопытство сильнее страха. Зелёная плёночка в болотце покрылась кочечками.

Раздвигая лапками плесень, лягушки высовывали свои широкоротые головы.

– Ах, вы так?!
– сказала Женя.

Нагнулась, отломила от подножия кручи кусок влажной глины, отщипнула крошечку, скатала шариком и бросила в лягушку. Лягушка выставилась до половины, начала ворочать глазами. Женя бросила ещё. Лягушка - хлоп! подскочила, шлёпнула ртом, поймала ловко и тут же с брезгливой миной стала выплёвывать глину. Глупая лягушка! Она думала, что это муха.

Женя расхохоталась, хотела бросить ещё, но, вспомнив, что нужно готовить обед, швырнула глину в болотце, схватила ведро и побежала, расплёскивая воду.

Разжигая костёр, Женя, чтобы привлечь внимание Дины, нарочно громко запела песню. Но Дина не появлялась. Тогда Женя начала сердиться, ворчать, громыхать посудой: "Что я, в самом деле, одна всё должна делать? И костёр разжигать, и картошку чистить?"

А Дина в это время в палатке чистила картошку. Дочистила последнюю, положила в тарелку, понесла.

Костёр уже горел. И Женя, поставив на огонь кастрюлю с водой, сыпала на неё лапшу.

Дина подошла сзади, посмотрела. Что-то уж очень быстро! Неужели вода закипела?.

Но кастрюля была холодная - на закопчённых боках висели прозрачные капельки воды.

– Зачем же ты сыплешь?
– спросила Дина.
– Вода-то не закипела!

Женя сердито тряхнула косичками:

– А тебя не спросили! Сказала - сама буду готовить, ну и сготовлю!

У Дины на глазах навернулись слезы. Хотела помочь, а она... Поставила на скамейку тарелку с картошкой и ушла бродить вдоль берега.

Женя покосилась на тарелку: "Ну вот, опять зря обидела! И чего я сегодня - не с той ноги встала, что ли?
– Прикусив губу, почесала за ухом: - Что она насчёт воды-то сказала?.. Ну, подумать только, ведь не один раз с Елизаветой Петровной обед готовила, а как лапшу варить, в какую воду сыпать, не запомнила!"

Женя взяла деревянную ложку с привязанной к ней длинной палочкой и принялась мешать. Кажется, ничего, всё нормально. Лапша разварилась, надо картошку закладывать, а когда прокипит - тушёнку.

Сполоснула картошку, высыпала в кастрюлю и тут же спохватилась - надо бы порезать. Ну ничего, так вкуснее будет. Посмотрела торжествующе вслед удалявшейся Дине.

"Ну и пусть идёт. Подумаешь какая! Ещё сама будет есть да облизываться".

Подложив в костёр палок, Женя уселась за стол, раскрыла книгу. Ох, уж этот Братец Кролик[1]! Как он ловко провёл Братца Лиса! А как к смолистому Чу-челке приклеился!

Хохочет Женя, косички трясутся, а из кастрюли пар валит и чем-то подгорелым пахнет. Покрутила носом - да, пахнет. Вскочила, схватила ложку, заглянула в кастрюлю. Кипит что-то мутное, не поймёшь. Пузырики какие-то лопаются, а из них - дым. Странно! Что бы это могло быть? Сунула ложку, а там, на дне, какая-то вязкая масса - не провернёшь. Стала мешать - сломала ложку. Тьфу ты! Вот беда-то какая!

Что же делать? Долить воды?

Взяла ведро, долила, помешала палочкой. Попробовать бы, да ложки нет. Лизнула палочку, поморщилась. Невкусно и дымом пахнет. Да, она забыла посолить! Черпнула горстку соли, бросила в кастрюлю. Опять помешала, опять лизнула. Фу, какая гадость! До чего же невкусно, хоть плачь! Нет, плохо без учительницы и без подруги плохо.

Посмотрела, а Дина уже далеко. Всё равно никуда не денешься - надо звать. Скоро Лида приедет, девочки утят пригонят, а обед не готов.

Женя поднялась, сложила ладони рупором, крикнула жалобно:

– Ди-и-на-а-а!..

Дина сразу же оглянулась, словно ждала, что её позовут, помахала рукой и побежала назад. Ещё не добегая, крикнула:

– Вываливай всё из кастрюли, живо!.. Обед в тот день получился на славу. Девочки ели и хвалили, а Дина с Женей прыскали от смеха.

Кряка со своей шайкой тоже была довольна: им досталась варёная с картошкой тестяная масса.

АДОВА НОЧЬ

Дед Моисеич не был у девочек дней пять и вдруг заявился. Лицо его выражало некоторое беспокойство. Хоть он и сам предложил Елизавете Петровне разделить бригаду на два звена, но всё же сомнения тревожили его. Как-никак, а девчонки.

Глупые ещё, несмышлёные.

Подойдя к обрыву, дед жадно всмотрелся и тут же облегчённо вздохнул. Там - внизу - всё было в порядке. Утята белой пеной окутали редкий прибрежный камыш. Сейчас стало их вроде больше. Растут не по дням, а по часам. Уже покрываются пером. Не успеешь и оглянуться, как будут настоящие утки.

В загоне, и отсюда видать, тоже как будто бы всё в порядке. Кормушки с поилками стоят чинно - рядами. Значит, следят, не то что у мальчишек. Вспомнив ребячье звено, в котором он только что был, дед нахмурился, сердито покрутил носом. Ведь какие лодыри! Кормушки не моют, время кормления не соблюдают. Постели себе хорошо сделать не могут. Спят, как поросята, - стыдно смотреть!
– на соломе.

Распалившись неприятными воспоминаниями, дед спустился по крутой глинистой тропинке вниз. Девочки сидели за столом, кончали обедать.

Увидели деда, вскочили разом, подбежали, обступили со всех сторон:

– Здравствуйте, дедушка Моисеич! Вот хорошо, что пришли! Мы вас накормим сейчас.

У нас и квасок есть холодный. Садитесь!

У деда на сердце тепло сделалось, приятно, но он, чтобы не подать виду, нахмурил брови, окинул придирчивым взглядом загон и принялся скрести-пожелтевшими от курева пальцами небритый подбородок.

– Нет, девочки, сперва я посмотрю, всё ли у вас в порядке. Если плохо, и есть не буду - уйду.

В загоне было чисто, в кормушках тоже. Покрутив носом, Моисеич заглянул в ящики с фуражом, в кадушки. Всё в порядке. Корм прикрыт и не рассыпан, как на других колхозных базах.

Девочки, молча переглядываясь, ходили за дедом:

– Ну как, дедушка, всё в порядке?

– Всё хорошо, всё в порядке, - признался дед и полез в карман за сигаретами.

Вынул одну, покрутил в пальцах, ткнул в рот: - А ну, посмотрим, как вы живёте!

Подошёл к палатке, откинул полу, да так и замер от удивления. Слева широкий топчан на двух человек раздулся от пышных соломенных матрасов. Подушки - горой, сверху - думочка. Белые простыни, покрывало с вышивками. Справа - прикоснуться страшно!
– на трёх раскладушках пикейные одеяла, чистые наволочки. На глиняном полу - плетённые из чакана подстилки. У серой полотняной стены - столик, покрытый белой скатёркой, на столике книжки, патефон с пластинками, рукоделия.

Опустил дед полу, постоял, подумал. Вынул сигаретку изо рта, не стал закуривать.