Крым наш!

— Ваши деньги, ваше участие в моей судьбе не даёт вам права коим образом обвинять мою матушку в грехопадении! — резко сказал мне Ломоносов.

Не хотел я его обижать. Но в будущем ходили такие слухи, некоторые, наверняка, недоброжелатели и завистники, считали, что мужику Михаилу Васильевичу только по факту его родства с первым русским императором, вдруг открывались различные двери. Поэтому Ломоносов и стал тем, кем мы его и знали — великим человеком. Мол, Ломоносов бы не мог… А вот то, что он мог бы быть сыном Петра Алексеевича Романова — вот это и помогало великому учёному по жизни. И всё же — нет. Не сын он Петра Великого. И внешнего сходства, разве что помимо высокого роста, с первым русским императором у Ломоносова и нет.

Я и раньше, в прошлой жизни, весьма скептически относился к различного рода заявлениям, что якобы Пётр Алексеевич имел внебрачных детей. Наиболее ярким примером являлся Пётр Александрович Румянцев, которому предписывалось прямое родство с первым русским императором.

Конечно, о любвеобильности Петра Великого не беспочвенно ходят легенды — к чему мне выгораживать пусть даже и великого правителя от чего-то столь очевидного. Но был бы Ломоносов бездарностью, которого все вокруг продвигали вперёд, тогда можно было бы заподозрить и родство с Петром или иное какое кумовство.

Вот только Михаил Васильевич появился на научном небосклоне Российской империи в иной реальности лишь только благодаря протекции Ивана Ивановича Шувалова, фаворита Елизаветы Петровны. А до момента, когда любимец русской императрицы заприметил Ломоносова, учёный был лишь в общем потоке подающих надежду. При этом, Иван Шувалов рассмотрел в Ломоносове великого человека, и оказался правым.

Вот я и озаботился тем, чтобы раньше начать раскрывать потенциал Михаила Васильевича. Более того, мне-то он нужен был и как проводник научных открытий, которые уж очень хотелось, чтобы были русскими, несмотря на то, что в реальности были сделаны иностранцами.

Если где-то меня ещё немного гложет совесть, что я присваиваю себе чужие творения из будущего, например, стихи. То относительно научных открытий — никаких сомнений и мук совести. А ещё я уверен, что Михаила Васильевича нужно со временем привлекать к изысканиям русского торгово-промышленного общества. Он разносторонний человек, в какой-нибудь механизм привнесёт свои новшества.

Вот и будет некоторая альтернатива Академии наук.ю В РТПО научные знания будут более практичными, действительно поставленные на пользу экономического роста Российской империи.

— Михаил Васильевич, я узнал о вас… о том, как вы в поисках научных знаний преодолели большие расстояния. Что вы являетесь лучшим студиозом Славяно-Греко-Латинской академии. Оттого и решил помочь вам, — говорил я, и сам пока что пытаясь осознать исторический момент.

Для меня Ломоносов — это намного больше, чем общение с герцогом Бироном или даже с императрицей. Я старался не показывать Михаилу Васильевичу, какой трепет меня охватывает в этот самый момент от нашего с ним разговора. Он не поймёт.

Ведь пока Ломоносов — один из многих. И то, сколь огромный потенциал скрывается в этом человеке, могу знать только я. Сам Михаил Васильевич об этом может только догадываться.

— Я дам вам некоторые мои труды. Вы обязуетесь выдать их за свои, — в какой-то момент я перешёл к делу.

— Что слышу? Как! Не по нраву сие мне! Как же я возьмусь за то, что измыслили вы? А коли я не соглашусь с вашими выводами? — строго говорил Ломоносов.

— Сперва ознакомьтесь! Но согласитесь! И поймите, что не могу я, гвардейский офицер, ещё и наукой заниматься, — сказал я, улыбнулся.

Да, немного поторопился я с предложением. Ну да ничего, уломаю. Такие открытия в мире физики и химии, что я предлагаю — это всемирная слава. Нет, будет артачиться Ломоносов, так найду кого-нибудь иного. А он пусть занимается самостоятельными изысканиями. Я даже подумаю, может по наличию денег, продолжу помогать гению.

— Для того, чтобы быть в науке, нужно много времени, — говорил я, уже открыв сундук и выискивая в нём нужное. — Иным ученым мужам доказывать, книги писать, описывая открытие. А я скоро отправлюсь на войну. То, что я написал, может теперь, при военной, фронтовой окопной жизни и вовсе умереть вместе со мной. На войне, знаете ли, убивают.

— Вы так просто относитесь к смерти? — удивился Ломоносов.

Кажется, он был готов поговорить об этом добрых пару часов — таким любопытством зажглись глаза этого философа.

— Нужно быть готовым ко многим превратностям судьбы. Но помыслы мои направлены на служение Отечеству. А не станет меня, так кто же сможет оценить труды мои на ниве научного познания? — отвечал я, выуживая из папок три искомых. — Вас Бог послал мне в такой урочный час. И не придумаешь лучше. Вот только не готовит ли Господь окончание моего жизненного пути?

Я рассмеялся, но Михаил Васильевич, наконец, перекрестился. Я уже столько поминал Бога, а он только сейчас. Уже думал, что передо мной атеист.

Для начала я хотел предложить Ломоносову поработать над грамматикой русского языка. Точнее, даже не столько поработать, сколько принять предлагаемую мною реформу и начать её продвигать в массы.

Разумеется, что какой-то там студиозус, о котором и слышать не слыхивали, сделать этого не может. И грамматика будет выходить как наш совместный труд с Ломоносовым. Я, может тоже еще малоизвестен, чтобы говорить об узнаваемости в научном мире. Но все же секунд-майор Норов — это имя уже поласкают люди. Меня знают в Петербурге.

И могу, действительно, погибнуть на войне. Ведь за спинами солдат прятаться не стану. Не то время, не поймут, когда офицер не впереди своих солдат. Ну кому мне ещё наследовать такое большое дело, как не будущему великому учёному? Тому, который в иной реальности продвинул реформу русского языка.

— Сие — грамматика русского языка! Алфавит я упростил, ять убрал, еще… — стал я объяснять и мотивы, которые побудили меня якобы написать новую грамматику, и что конкретно я изменил.

Русский язык будущего — это более демократичный язык, приближённый к народу, переставший быть чем-то элитарным. Обучаться языку из будущего — проще и быстрее. Так что, если подходить к вопросу о массовом образовании, нужен именно реформированный язык.

Конечно, я прекрасно понимаю, что невозможно вдруг взять и создать огромное количество школ, учебных заведений, которые, пусть даже и через двадцать-тридцать лет, позволят считать хотя бы половину населения Российской империи начально образованной.

Это пласт работы, требующий огромного времени, усилий, невероятного количества средств. Но я руководствуюсь принципом, по которому лучше начать с малого, сделать хоть что-то, чем сидеть на пятой точке ровно и говорить о том, что вот-де массовое просвещение — утопия.