Крым наш!

А вот когда пошло второе столетие моего существования, захотелось вдруг закрыть гештальты моего прошлого. Тем более, что простор для деятельности в этом направлении просто колоссальный! Я могу использовать те песни, которые знал в будущем, мотивы мелодий, которые когда-то слышал и которые в иной реальности полюбились широкой аудитории.

И пусть своим присутствием в этом времени я уже явно заложил другую, альтернативную реальность, но люди-то те же, а многих, по крайней мере, на первых порах, мной вносимые изменения и вовсе не затронут. Тогда полюбили стихи и песни, полюбятся они и сейчас. Может только несколько раньше.

— Ваше высокоблагородие, позволите ли вы… это… поговорить, значится, с вами, — промямлил подпоручик Фролов.

— Фрол Иванович, не след обращаться ко мне благородиями. Нынче вы офицер, и можно обратиться ко мне проще: «господин секунд-майор». Ну, а если наедине будем, да вне службы, то позволяю и по имени-отчеству величать, — сказал я, приобнял Фролова за плечи в две руки и троекратно, по-православному, расцеловал его.

В моем понимании то, что сделал Фрол Иванович — самый настоящий подвиг. Мало того, что он смог пробраться через расставленные в регионе кордоны, получив при этом ранение, так ещё, тратя последние силы и буквально рискуя их навсегда лишиться, донёс важную мысль до тех, кто принимает решение. Я знаю, что Фролова спрашивали, и он нашёл, что ответить. И такие люди мне нужны.

Так что теперь я смотрел на него и с гордостью, поскольку сам воспитал такого воина, и с благодарностью. Но сам Фрол снова глянул на меня странно и заговорил не сразу, с усилием.

И то, что он сказал, повергло меня, скажем помягче, в крайнее изумление.

— Ваше высокоблагородие, дозволяет ли мне мой чин вызвать вас на дуэль? Не будет ли сие для вас унижением? — так же медленно и тихо, но уже с большей уверенностью продолжал Фрол.

— Фрол, итить тебя в дышло! Что ты городишь? Или офицерство тебе розум помутило?! Так тренировками быстро вправлю! — возмущенно отвечал я.

— Убейте меня на дуэли! Я полюбил её! — вдруг с надрывом выкрикнул Фролов.

— Кого? — спокойно спросил я.

Хотя уже и сам догадывался. Вряд ли можно говорить о том, чтобы Фролов влюбился в Елизавету или в Анну Леопольдовну. Да если бы он в них и влюбился, хотя для этого, как минимум, нужно было хотя бы увидеть этих женщин, так и ладно. Мало ли кто влюбляется в принцесс. Но и дуэлировать за их руку со мной пока что никак не вышло б.

Оставался один вариант — Марта. Поэтому я не стал мучить Фрола ожиданием.

— И ответила ли на твою любовь Марта? — тут же задал я новый вопрос, тем закрывая прежний.

Фрол опустил было голову, но тут же поднял на меня иной, горящий взгляд.

— Не гневайтесь, ваше высокоблагородие, на неё, на Марту. Примите мой вызов на дуэль и заколите меня шпагой! Ибо ведаю я, что поступил бесчестно, — всё так же с надрывом, чуть ли не плача, говорил Фролов.

Я рассмеялся. Нет, не потому стало смешно, что, по сути, лишился прекрасной дамы. Хотя, если сильно ёкнет сердце по прибытию в Петербург, то мы бы ещё посмотрели с Фроловым, с кем осталась бы огненная бестия. А стало мне смешно другое, что близкие мне офицеры — почти сплошь с какими-то психологическими проблемами. Они честно выполняют свой долг, делают это намного профессиональнее, чем другие. Ну, а я среди них — словно мамка. Не хватает нам психологов!

Тот же Данилов… Ведь я не уверен, что окончательно переубедил его, и что при первом же дежурстве во дворце императрицы он не прострелит голову Бирону. Теперь вот ещё и Фролов с его понятиями о чести и бесчестии голову готов сложить.

— Не думаю я, что ты силой взял Марту. Ну а коли случилось именно так, и снасильничал, то не дуэль тебя ждёт, а заострённый кол в ближайшем лесу. Ежели же всё по согласию да по любви… — я с изрядной силой похлопал по плечу Фролова, отчего у него даже подкосились ноги, но не стал договаривать очевидного, вернулся в офицерское собрание.

Внутри меня бушевали странные эмоции. Какого-то чувства собственничества не было, горечи от потери Марты — тоже нет. Я даже как-то переживал теперь относительно того, а умею ли я по-настоящему чувствовать.

Да нет, вопрос ведь был не в этом. А вот свободен ли я для чувств?

Нина… неужели любовь к этой женщине меня будет сопровождать и во второй жизни? Неужели не позволит испытать радость взаимной любви к живому человеку, а не к образу, рождённому моим воспалённым воображением?

Нет, я точно не любил Марту. Я относился к ней как потребитель. Вот теперь приходят на ум мысли, что было бы неплохо мне найти ещё кого-то, с кем бы я мог решать свои некоторые интимные дела. Или всё же к Елизавете Петровне почаще захаживать?

— Господа! Все ли из вас помнят истинную красавицу Марту? — обратился я к офицерам, когда вернулся в трактир.

Краем зрения я увидел вошедшего Фролова. Он мялся у двери, растерявшись и явно не понимая, что ему делать. А между тем я продолжал говорить:

— Так вот, господа, по приезду в Петербург в сваты пойду! Буду Марту просить выйти за подпоручика Фролова! Предлагаю, господа, всем вместе упрашивать сию девицу, дабы у неё не было шанса отказать!

Я решил ни в коем случае не допустить сценария, при котором мог бы сам стать жертвой всего происходящего. Вот что именно меня во всех этих любовных сплетениях беспокоило — это не допустить разговоров, что Фролов отбил у меня женщину. Причём далеко не факт, что я не вернул бы себе рыжую трактирщицу, будь на то моё желание. Так что лучше инициатива будет исходить от меня, что я словно передаю Марту за какие-то особые заслуги своему бойцу. И вот это и будет моей некоторой местью — и Марте, и Фролову.

Может, некрасиво поступаю, но в данном случае ни мой имидж, ни авторитет пострадать не должны. А я ещё буду так отплясывать на их свадьбе, что молодожёны надолго запомнят такого танцора!

— Мохнатый шмель — на душистый хмель. Цапля серая — в камыши, а немецкая дочь — за любимым Фролом в ночь, по родству… прекрасной души! — пел я известный романс из кинофильма, на ходу несколько переиначив.

И та шутливая манера исполнения, что я демонстрировал, также пришлась по вкусу, что называется — зашла публике. Насколько же публика это неприхотливая и не избалованная различными шоу и множеством музыкальных произведений на любой вкус!

А через день, когда, наконец, подошёл наш остальной обоз, возглавляемый хмурым, не скрывающим свою обиду Смолиным, мы отправились в Петербург.

Смолин обиделся, что без него случилось такое веселье, о котором теперь то и дело судачили офицеры, напевая если не сами песни, то мотивы мелодий. Ну да эта обида была несерьёзной и быстро сошла на нет, когда начались суровые будни и вернулись тренировки.

На протяжении всей дороги от Москвы до Петербурга мы обсуждали с Акинфием Никитичем Демидовым будущее наших проектов.