Кто в армии служил...

Май закончился, закончился и учебный курс. Батарея должна была отправиться на завод за техникой, а затем в часть. Но Блинову повезло. Официальная должность его была технической, и технические офицеры, а их было трое, должны были остаться для прохождения практики. Более того, поскольку жить в учебном центре было негде (на место их батареи прибывала другая), они должны были снять жилье в селе, в шести километрах от учебного центра, и каждый день с утра являться на занятия. Комбат скрежетал зубами, матеря тупую военную бюрократию, которая от нечего делать придумала такую отмазку от службы для сачков.

Вместе с ребятами из соседней батареи их набралось шесть человек, и они сняли две комнаты у добросердечной тетки в селе. Фантастическая служба. Тетка с утра поила их свежим молоком, а потом «поспели вишни в саду». Начался курортный сезон, и можно было купаться и загорать на отличном пляже. В конце курса они уговорили сержанта, помощника начальника штаба, перенести убытие на неделю позже и, добавив еще одну законную неделю на дорогу, разъехались по домам на полмесяца. Увильнуть от службы – святое дело для советского человека. И никаких угрызений совести.

Капитан Безматерных с личным составом батареи и новой техникой добирался до части военным эшелоном без купейного вагона дней двадцать. Этого он долго не мог простить и в отместку заставил Блинова принять участие в боевых зимних учениях.

Учения

Боевые учения – это игра в войну для взрослых. Надо хоть как-то на практике проверить технику и личный состав. В принципе, учения ничем существенным от детских игр не отличаются, но если уж армия неизбежно существует, то пусть лучше играют, чем воюют. Кстати, одна из побочных целей всех карательных операций второй половины двадцатого века (это не война – когда многократно превосходящая по военной мощи держава якобы из каких-то моральных соображений вторгается на территорию небольшого государства, якобы в чем-то провинившегося, и творит всякие безобразия, испытывая новую технику и новые методы на реальных мишенях). Главная цель участвующих в учениях – отличиться перед высоким начальством, которое следит за ходом этих учений с какого-нибудь наблюдательного пункта. Польза, конечно, есть – отрабатывается взаимодействие между разными подразделениями, разными родами войск и т. п. Но суть не меняется – это детские игры. В играх человек отрабатывает все, что может пригодится ему в реальной жизни. Самое интересное заключается в том, что люди, как правило, во время учений гибнут, но по глупости.

Комбат взял Блинова на учения в качестве командира взвода ЗСУ-57-2 (зенитная самоходная установка с двумя пушками калибра 57 мм выпуска не то 1949, не то 1953 года). На самом деле должность у Блинова была техническая – он отвечал за настройку счетно-решающих приборов на «Шилках» (ЗСУ-23-4), тогда, в 1971 году, еще секретных. Зенитная батарея входила в состав танкового полка, и потому все установки были на гусеницах. Формального командира взвода забрали в котельную (практически он служил как на гражданке и издевался над военными), а Блинова заставляли его подменять.

ЗСУ-57-2 была совершенно допотопной установкой. На базе среднего танка помещалась бронированная открытая сверху башня, из которой торчали две пушки с упреждающим прицелом. Здесь же, на свежем воздухе, находился и весь экипаж – два наводчика (по азимуту и углу места, то бишь по горизонтали и вертикали) и заряжающий. Сказать, что зимой, при минус пятнадцати с ветром, в этом кабриолете было холодно, значит ничего не сказать.

А учения были зимой. К учениям готовятся долго, не меньше месяца. Все это время приводится в рабочее состояние техника. Танки в полку, так же как и зенитные установки, были не только устаревшие, но и изношенные, точнее состарившиеся, и потому требовали постоянного ремонта. Учения должны начинаться по внезапной тревоге, но о дне и времени тревоги все знают за месяц. Кроме техники необходимо подготовить элементы бытовой инфраструктуры в полевых условиях – палатки, топчаны, печки и др. Еще одна интересная процедура – комбат строит личный состав и сообщает, что антифриз пить нельзя, и каждый боец должен расписаться в ведомости в том, что он понял. Это делается для того, чтобы снять с себя ответственность на тот случай, если кто-то будет пить антифриз и загнется. Некоторые все равно пьют (они пьют не только антифриз, но и любую спиртосодержащую гадость), и кто-то обязательно загнется.

Вот наконец наступает время «Ч». Полк должен выйти из гарнизона в полном составе, а на учения пойдет только второй батальон под прикрытием зенитной батареи. Старые танки зимой заводились плохо. Те, которые завелись, дергали с помощью троса те, которые не могли завестись самостоятельно. В зенитном взводе заводились две установки, а две другие надо было дернуть. Ажиотаж стоял жуткий, так как полк, согласно нормативам, должен выйти в течение тридцати минут. Те, которые завелись, помогали тем, которые не завелись, мешая друг другу. Порядок выхода колонны был безнадежно нарушен, и пристроиться к своему подразделению оказалось не так просто. Шум двигателей, гам и мат. В зенитном взводе две установки заводились, а две, как и положено по статистике, нет. Комбат, как сегодня сказали бы, «зажигал» на бронетранспортере и, высунувшись из люка, матерился на чем свет стоит, несмотря на свою неподходящую для капитана Советской Армии фамилию. Полк сформировал более или менее организованную колонну только к обеду.

Второй батальон с зенитным взводом двинулись на железнодорожную станцию на погрузку, а для остальных боевая тревога на этом закончилась. Вторым батальоном командовал подполковник Парамонов. Это был довольно пожилой, успевший повоевать в Великую Отечественную войну (контуженный на ней) мужик. Военную карьеру он не сделал, так как был прямой и резкий служака. Таких не продвигают по службе, но в случае необходимости вся надежда на них. Батальон Парамонова был лучшим, поэтому на учениях он отдувался за всех.

Погрузка танков на платформы – не такое простое занятие. Танки заползают с конца состава по двум наспех сколоченным направляющим (немцы, наверное, использовали для этой цели специальный пандус) и продвигаются к голове состава. На платформе их закрепляют. Удивительно, но никто не свалился. Одна зенитная установка заглохла на «пандусе», и ее долго заводили, но все обошлось. Парамонов был везде, и везде был слышен его раздраженный командирский голос. Наконец погрузка закончена, и Парамонов, построив отбывающих на учения перед составом, произнес короткую, но зажигательную речь. Во время этой речи его голос постепенно твердел и повышался, и кроме того он для убедительности размахивал здоровенным дрыном. Закончил он криком: «Мне поручили доставить вас в район учений, и я вас доставлю, трам-тарарам-бам вашу мать» и, повернувшись к вагону, швырнул в него дрын, чуть не проломив деревянную обшивку. Если бы за составом залегли немцы, то батальон после этой речи был бы готов к рукопашной атаке.

Вагоны, в которые погрузили личный состав, почему-то называют «теплушками», хотя с первого взгляда они производят впечатление «холодушек» (ветер свистит изо всех дыр и из не закрывающейся плотно задвижки). В конце вагона на полу установлены «самолеты» (почему их так называют – одному богу известно, потому что летать на них никак нельзя), которые похожи на пляжный лежак без ножек. На этих нарах солдатам предстояло провести ночь, из-за отсутствия места тесно прижавшись друг к другу. Старшие офицеры ехали в штабном вагоне, но командиры взводов, в том числе Блинов, должны были быть с солдатами и «стойко переносить тяготы и лишения воинской службы» (из воинской присяги). Замерзнуть Блинов не боялся, так как был одет по сезону (человек с юга, он плохо переносил холод), как кочан капусты. На нем были: теплое белье, полушерстяная полевая форма и меховой бронетанковый комбинезон с поднятым воротником, шерстяные носки, зимние портянки и валенки, шапка-ушанка с всегда опущенными и завязанными под подбородком ушами. Пронизывающий до костей ветер с моря добраться до тела Блинова не мог. Приходилось, конечно, потеть, но жар, как говорят, костей не ломит. Во время учений Блинов не раздевался около недели, и ничего. В одном американском боевике крутой спецназовец на вопрос, почему он не моется (действие развивается где-то на природе зимой), отвечает, что пот и грязь делают его тело водонепроницаемым, поэтому простуда ему не грозит. Нет худа без добра.

Теперь Блинов понял, почему комбат такое большое значение придавал изготовлению печек. Печка представляла собой стомиллиметровую трубу, одним концом приваренную к металлической пластине, на которой труба могла стоять (для большей устойчивости применялись самые разные приспособления). Сбоку прорезалось отверстие, к которому приваривался сосок. Принцип действия печки был очень прост – через сосок в трубу заливалась и поджигалась солярка. Труба раскалялась и хорошо грела. Солдаты тут же стали сушить портянки, отчего в теплушке смрад стоял невероятный – в нем чувствовались вся дневная усталость немытых ног, вакса и кирза сапог, грязь из станционных луж и еще черт знает что, не говоря уже о том, что солдаты с большим удовольствием пердят. Но Блинову это было уже до лампочки – обессиленный и разморенный теплом, он свалился на нары и, не раздеваясь, провалился в абсолютную пустоту, засыпая, как говорят по-русски, «без задних ног». Где-то в голове так и повис без ответа вопрос, что это за задние ноги.

Разгрузившись на каком-то небольшом разъезде, колонна двинулась в сопки Манчжурии (комбат насвистывал соответствующий вальс). Взвод должен был занять позицию в запасном районе и окопаться. Атака планировалась на следующее утро, так что ночь предстояло провести в палатке. Как комбат ориентировался на местности по карте (сопки нависали отовсюду и обзора не было никакого) и ориентировался ли вообще – неизвестно. Блинов топографическим картам предпочитал игральные, поэтому в ориентации участия не принимал. В какой-то момент они напоролись между сопок на танк командира полка (прибывший незадолго до учений вместо Борзова новый командир был какой-то незлой и от этого истеричный) – чумазый от копоти командир полка, высунувшись из люка, матерился, не понимая, куда исчез Парамонов вместе с батальоном. Наконец, комбат выбрал место и дал команду окопаться. Окапывались весь оставшийся день – снег, мерзлый грунт, окопы для установок, окопы для палаток и всякая суета типа разогреть и съесть сухой паек. К вечеру запалили в палатках печки-трубы, и Блинов, умывшись снегом, снова провалился в пустоту на теперь уже персональном «самолете».