Кукловод

– Ледяная, да?
– хрипит он. Слышу треск ткани, он разрывает платье окончательно. В одно мгновение пугаюсь. Если этот ублюдок решит, что может использовать меня в качестве сексуальной игрушки, то я, клянусь всеми святыми, разорву его в клочья. И это будет долгая смерть. Никто и никогда не тронет меня так. Больше нет. Только ты.

– Я бы тебе не советовала, - рычу я, когда он поддевает ножом трусики - единственное, что на мне осталось - и с легкостью разрезает ткань.

– Думаешь, я буду тебя трахать? Ты же мертвец, деточка. Я не такой извращенец, - он хохочет. Его настроение слишком быстро меняется. Сейчас мне кажется, что называя его сумасшедшим, я не оскорбляю его, а просто констатирую факт. Лежать перед ним голой стыдно. Если бы ноги были свободны, но и они прикованы к колодкам. Я словно распята на позорном кресте, как падшая женщина, и каждый желающий может плюнуть мне в лицо.

– А тебе что хочется? Грязная шлюшка привыкла раздвигать ноги, да?

Я молчу. Мне нечего сказать. Я знаю, что он так просто меня не оставит, поэтому заранее стискиваю зубы. Главное, не кричать. Сейчас мне уже не хочется испытывать боль. Ее слишком много. Но кто же будет интересоваться моими желаниями?

Эрик ведет ножом по шее. Там все еще больно, прошлый порез толком не зажил. Стальное острие царапает края, срывает корочку запекшейся крови. Рана открывается, грудь вновь заливает алым и таким теплым. А потом Эрик размахивает ножом словно мясник, планирующий освежевать животную тушу. Он выводит на груди цветы. Целое поле красных роз на белоснежной коже. На бедре он рисует солнце. И лучи. Много-много. Чистого “полотна” на моем теле почти не остается, лишь живот, и Эрик, приговаривая “как красиво”, начинает творить новый “шедевр”. Наверное, это змея. У нее резкие изгибы и толстые, глубокие линии. Мне кажется, что скоро я увижу собственные кишки в разрезах, губы мелко дрожат, а зубы крошатся. Но я терплю, терплю, терплю… В память о нас. В память…

“Рисунок” спускается все ниже, голова “змеи” выводится уже на лобке, еще ниже, и еще…

– Остался только язык, да? Где же его нарисовать?
– задумчиво шепчет Эрик. Меня начинает трясти, раны на щеках пекут от соленых слез. А потом я кричу, вою, раздирая легкие и выстанывая заветное “не надо, пожалуйста, ненадоумоляю-ю-ю”, но острие ножа все также скользит вниз, проводит между складок плоти. А потом Эрик нажимает сильнее, проталкивая нож внутрь. Стенки влагалища расступаются, лопаются, внутри противно хлюпает кровь и льется на серый камень. Эрику нравится, он улыбается, толкает оружие по самую рукоять, прокручивает в разные стороны, разрывая там все в сплошное месиво. Потом он вытаскивает почти полностью и вновь вталкивает. Много-много раз. Ниже живота все немеет, и я теряю сознание…

***

– Ник, ради Бога! НИК!
– мне снится голос Ребекки. Странно… Перед глазами все еще темно, а тело болит. Хотя болит - слабо сказано. Нет слова, чтобы охарактеризовать мои ощущения.
– Я сама! Слышишь? С ним я сама разберусь. Ты нужен Кэролайн. Стефан, Элайджа, сделайте же что-нибудь!

– Никлаус, иди. Мы сами. Просто забери ее. Стефан, Кол, поезжайте с ними. Мы с Ребеккой справимся с вот этим сами, - голос Элайджи уверенный и спокойный. Наверное, я умираю, поэтому и вспоминаю всех близких мне людей.

– Моя родная девочка… - кто-то проводит по моим губам. Пальцы прохладные и гладкие. Приятно. Какое реальное сновидение.
– Все будет хорошо. Я с тобой.

Звякают цепи, руки безвольно падают вниз. Меня укутывают во что-то теплое и заключают в крепкие объятия. Я улыбаюсь и вновь погружаюсь в темноту небытия. Теперь можно и умереть. Я счастлива.

========== Глава 49. Кукла ==========

В коридоре раздается тихий шепот: ты разговариваешь с Элайджей. Теперь в этом доме все общаются только так - тихо и, как правило, быстро. Наверное, если была бы возможность, то все бы перешли на язык жестов, лишь бы только не тревожить меня. Даже не знаю, что тебя и нашу семью заставляет придерживаться такой модели поведения: то ли вы боитесь потревожить мой сон, а сплю я сейчас по двадцать часов в сутки, то ли опасаетесь, что я услышу что-то, что причинит мне душевную боль.

Прошло уже семь дней. Я плохо помню, как мы вернулись в Мистик-Фолс, от тех часов остались только ощущения безумной муки, такой сладкий вкус крови на губах и твой тихий голос, нашептывающий несвязные утешения. Я еще слышала что-то сквозь морок об Эрике и количестве кусков, на которые его разорвали. Он мертв, а я даже порадоваться не могу. Какая же жестокая ирония…

На стене висит огромное зеркало во весь рост. Я сегодня долго смотрю в отражение и думаю, что теперь я поистине “куколка”. И это не связано с тем, что теперь тебе приходится носить меня в ванную на руках, обмывать, расчесывать, переодевать и держать пакет с кровью у моих губ - хотя это тоже, конечно, крайне забавно. У тебя, большого мальчика, теперь и правда есть живая кукла. Или не совсем живая, или, может, почти мертвая, способная лишь нелепо моргать - какая разница? Сходство проявляется в моем внутреннем ощущении. Когда-то, годы назад, я ведь была совсем другой, но ты постепенно вырывал из меня каждую эмоцию, всякую черту характера. Ты уничтожал былое, заменял это во мне чем-то другим. Это было неплохо, просто иначе - сильнее, агрессивнее, ярче, смелее. Но что-то ты все же оставил, позволил уберечь мне, и это отличало цельную личность от фарфоровой пустышки. Там же, в ледяной пещере, из меня забрали последнее - надежду. Вырезали, вытравили, оставили алой кровью на сером камне. И оказалось, что надежда - это все, что меня наполняло, согревало, толкало вперед. Надежда - основа, и пока она была, я не ломалась, что бы ни произошло. Надежда - лекарство, и пока она была, я зализывала раны, сменяя их на отвратительную шероховатость рубцов. Теперь же внутри зияет черная пустота - настоящее кукольное содержание. Кто бы мог подумать, что окончательно меня уничтожит кто-то другой? Я всегда думала, что это будешь ты, Клаус. Хотя, наверное, ты не хотел, чтобы я стала вот такой. Апатия вызывает лишь отвращение, а в моем случае она достигла критической отметки.

Честно говоря, мне и самой иногда кажется, что моя реакция характеризуется одним словом - “слишком”. Ведь, в конце концов, я жива, и сейчас все раны уже затянулись, почти забылись. Ты приехал, не забыл, не бросил. Но еще ты опоздал. На несколько минут, в течение которых мой мир рушился. И именно этот крошечный отрезок времени теперь навсегда будет отделять Кэролайн Форбс от жалкого подобия, которым я стала. Говорят, что невозможно предугадать, какая соломинка окончательно сломит. Моей соломинкой оказался Эрик.

Шепот в коридоре стихает, и через мгновение ты тихо входишь в комнату. Впрочем, заметив, что я не сплю, тяжело вздыхаешь. Сложно со мной теперь? Знаю. Можешь выбросить. Мне даже интересно, что со мной станет, если сейчас вышвырнуть меня на улицу? Быть может, я переборю свое оцепенение и начну хоть как-то существовать, а, может, останусь там, где положат, и буду смотреть в серое небо, пока оно не поглотит меня. Это красиво - умереть, глядя в небо.

– Кэролайн, как ты?
– спрашиваешь тихо. Привычка, наверное. Лучше бы кричал, а то иногда кажется, что и ты стал лишь тем подобием Клауса, что был когда-то. Может, и я что-то изменила в тебе? Когда-то я хотела, считала, что мое влияние будет благотворным, поможет смыть хотя бы чуточку крови с твоих рук. Как же я ошибалась.

– Хорошо, - тоже шепотом. Хрипло. Кажется, что из горла сейчас снова начнет толчками вырываться кровь. Но, конечно, это лишь иллюзия. На коже ничего нет, вся боль в воспоминаниях.

– Ты хочешь есть?

– Нет.

– Может, вынести тебя на улицу? Сегодня хорошая погода, - ты присаживаешься на краешек кровати, берешь меня за руку, сжимаешь пальцы. А у меня не выходит сжать в ответ. Не будь я вампиром, подумала бы, что у меня серьезные физические отклонения. Но я-то знаю, что все мои беды другой природы.

– Нет.

– Позвать кого-то? Элайджу, Стефана?

– Нет, - смотрю в твои глаза, умоляю не спрашивать больше ничего. Я не могу произнести это, пойми.

– Ладно, как знаешь, - ты ложишься рядом, заключаешь меня в объятия, поправляешь одеяло на груди. Тепло и уютно. Такие минуты бесценны, только в твоем присутствии я могу обрести покой.
– Хочешь, расскажу тебе об Эстер? Думаю, тебе нужно знать всю ситуацию.

– Нет!
– я даже повышаю голос, в нем столько страха, что мне и самой стыдно. Но я не готова слышать ничего, связанного с тем происшествием. Ни сейчас, ни, наверное, никогда в будущем. Мне достаточно знать, что наша семья жива и ничего больше не грозит их благополучию.

– Кэролайн, так нельзя!
– ты тоже кричишь. Хорошо, роль няньки тебе не к лицу. Тебе нужно стать прежним, даже если я не смогу.
– Ты постоянно говоришь “нет”, очень редко “да”. И больше ничего! Я хочу, чтобы ты выговорилась! Лучше кричи, плачь, но только не молчи, слышишь? Можешь меня ненавидеть, можешь проклинать, потому что я и правда опоздал. Это из-за меня ты пережила все! И каждая капля твоей крови на моей совести! Так скажи мне хоть что-нибудь! Мне нужно это знать!

Ты обхватываешь меня за плечи, вынуждаешь сесть и несколько раз встряхиваешь. Я же не могу даже напрячь мышцы, чтобы держаться прямо, повисаю тряпичной марионеткой, уткнувшись лицом тебе в грудь. Твое дыхание частое, рваное, мое наоборот - поверхностное, через раз. Как же нам снова склеить друг друга, Клаус? И есть ли предел, после которого разбитое сердце уже невозможно собрать по кусочкам?