Куколка

Всей пленки от одного сигнала до другого хватало на девяносто секунд. На протяжение всей этой записи было слышно, как Энни успокаивала свою куклу. "Не бойся, Болтунья, пожалуйста, не бойся…" Накладываясь на этот тоненький голосок, звучал испуганный голос Тинки Закс, ее матери. Вначале произносимые ею слова были почти неразличимыми, можно было только понять, что она говорит их испуганно и нервно, потом шли одни сплошные стоны, однако четких слов разобрать было нельзя. Однако позднее, когда Тинка все более приходила в отчаяние, а убийца преследовал ее с ножом в руке, она стала кричать все громче, и в этих выкриках можно было разобрать отдельные слова. "Не надо! Умоляю! Прекрати!", но слышалось все это на фоне детского голоска, слова налагались на слова Энни, смешивались с ними.

Третий голос принадлежал мужчине. Он был совершенно неразборчив и на пленке выглядел просто шумовым фоном. Только один раз можно было различить: "Сука!" – а потом сразу же следовал детский голосок и стоны Тинки. В самом конце можно было среди этих стонов уловить совершенно четко почти целую фразу: "Фритц, перестань, не надо, Фритц, умоляю тебя, перестань, Фритц!", после этого уже оставался только голос Энни и все менее разборчивые моления Тинки о пощаде.

В самом конце, Тинка, как бы собравшись с силами, еще раз выкрикнула имя убийцы "Фритц!", а потом голос ее пропал и вовсе. После этого слышен был снова только голосок Энни: "Не плачь, Болтунья, пожалуйста, не надо плакать".

В полном молчании оба детектива снова и снова прослушивали запись. Потом они проследили за тем, как санитары скорой помощи выносили на носилках Кареллу. После него, тоже на носилках, вынесли к санитарной машине и Шмидта, который все еще дышал.

– Женщина мертва, – сказал медицинский эксперт.

– Да, я знаю, – сказал Мейер.

– А кто застрелил ее? – спросил полицейский из отдела убийств.

– Это я сделал, – сказал Клинг.

– Мне нужно будет запротоколировать ваши объяснения.

– Ты останься тут с ними, – сказал Мейер Клингу, – а я постараюсь побыстрее добраться до больницы. Может быть, этот сукин сын захочет перед смертью сделать последнее заявление.

"Я не собирался убивать ее. Она очень радовалась, когда я пришел, все время смеялась и шутила, потому что воображала, что ей удалось соскочить с иглы.

Я сказал ей, что она просто дура и что у нее ничего из этого не выйдет.

Последний укол я сделал себе в три часа дня и голова у меня уже раскалывалась. Я сказал ей, что мне нужны деньги на новый укол, а она вдруг объявляет, что впредь вообще не желает иметь никакого дела ни со мною, ни с Петрис – так зовут эту девчонку, с которой я сейчас живу. Да она просто не имела права так вести себя со мной, да особенно в то время, когда мне так срочно нужна была доза. Она же видела, что я готов был на стену лезть от муки, а сама сидела спокойно и попивала свой чаек со льдом. Она заявила, что больше не хочет содержать меня и не собирается тратить больше половины своих заработков на героин для меня. Я сказал ей, что она обязана это делать. Я из-за нее провел четыре года за решеткой в Солидад, и все из-за этой сучки, а теперь я – что, не могу получить с нее за это! Она сказала, что покончила со мной и мне подобными. Она сказала, что теперь она завязала навсегда. "Понимаешь ты, – сказала она. – Я бросила все это"!

Я умру, да? Я… Я взял… Я взял нож с ее подноса. Я не собирался убивать ее, просто мне срочно нужен был укол, неужели она не видела и не понимала этого? Господи, мы ведь так хорошо проводили с ней время. Я ударил ее ножом. Я не знаю сколько ударов ножом я ей нанес.

Я должен умереть, да? Там еще картина упала со стены – это мне хорошо запомнилось… Я забрал все деньги, которые лежали в ее записной книжке, там было четыре бумажки по десять долларов. Я выбежал из ее комнаты и бросил там где-то нож. Наверное, где-то в холле. Я так думаю, но точно не помню. Я еще сообразил, что на лифте мне нельзя спускаться, это я еще сообразил очень здорово. Поэтому я сразу побежал наверх и через чердак выбрался на крышу, а потом перелез на крышу соседнего дома и уже из него вышел на улицу. Я тогда купил на эти сорок долларов двадцать пакетиков. А потом мы с Петрис здорово накачались. Да, было очень здорово…

До сегодняшнего дня я просто не знал, что Тинкин ребенок находился тогда в квартире, потому что только сегодня вечером Петрис случайно включила эту чертову говорящую куклу.

Если бы я тогда знал, что девочка сидит в соседней комнате, я, может быть, убил бы и ее."

Фритц Шмидт так никогда и не подписал продиктованного им признания, потому что он умер ровно через семь минут после того, как сделавший запись полицейский принялся перепечатывать текст.

Лейтенант стоял в стороне, пока двое полицейских из отдела убийств проводили дознание Клинга. Они посоветовали ему воздержаться от всяких заявлений до приезда Бернса, а теперь, когда он наконец появился здесь, приступили к привычной процедуре. Казалось, что Клинг просто не может перестать плакать. Этим обстоятельством он приводил их в немалое смущение – подумать только, взрослый мужик, полицейский, что ни говори, а тут просто разревелся. Глядя на лицо Клинга, Бернс решил просто помолчать.

Полицейских из отдела убийств звали Карпентером и Колхауном. Они были очень похожи друг на друга. Бернс подумал, что он еще ни разу в жизни не встречал работающих парами полицейских из этого отдела, которые не выглядели бы как пара близнецов. А может, это, так сказать, марка этой их довольно необычной профессии, решил он. Время от времени он поглядывая на них, он вдруг понял, что никак не может запомнить, кто из них Карпентер, а кто – Колхаун. Даже голоса их звучали совершенно одинаково.

– Давайте начнем по порядку – ваше имя, фамилия, звание и номер жетона, – сказал Карпентер.

– Бертран Клинг, детектив третьего разряда, жетон номер 74579.

– Какого участка? – спросил Колхаун.

– Восемьдесят седьмой участок полиции, – он все еще продолжал всхлипывать, а слезы непрерывно катились по его щекам.

– Выражаясь технически, вы совершили убийство, Клинг.

– Но это убийство оправданное, – сказал Колхаун.

– Не влекущее за собой ответственности, – поправил его Карпентер.

– Оправданное, – повторил Колхаун. – Согласно статьи 1054 УК.

– Нет, неверно, – сказал Карпентер, – не влекущее ответственности, согласно статье 1055 УК. Убийство не влечет за собой ответственности, если оно совершено служителем властей в ходе производства ареста лица, которое совершило преступные действия и пытается после этого уйти от ответственности. Значит, не влекущее за собой ответственности.

– А совершала эта баба уголовное преступление? – спросил Колхаун.

– Да, – сказал Клинг. Он кивнул. Потом неловко попытался вытереть катящиеся по щекам слезы. – Да. Да, она совершала преступление. – Слезы продолжали катиться.

– Объясните это.

– Она.., она стреляла в Кареллу. Она пыталась убить его.

– Вы сделали предупредительный выстрел?

– Нет. Она находилась спиной ко мне и она.., она направляла пистолет на Кареллу, поэтому я выстрелил в ту же секунду, когда вошел в комнату. Я так думаю, что этим первым выстрелом я попал ей между лопаток.

– А что было потом?

Тыльной стороной ладони Клинг снова попытался вытереть глаза.

– А потом.., потом она выстрелила снова, а я ногой ударил ее по руке и пуля прошла мимо. А когда она.., когда она приготовилась снова выстрелить в него, я, я…

– Ты убил ее, – закончил за него Карпентер спокойно.

– Это не влечет за собой ответственности, – сказал Колхаун.

– Совершенно верно, – согласился с ним Карпентер.

– А я именно это и говорил с самого начала, – сказал Колхаун.

– Она уже совершила преступление путем похищения и лишения свободы работника полиции, черт побери. А потом она еще дважды стреляла в него. Если это не считается уголовно наказуемым деянием, то я готов изжевать и проглотить все кодексы этого дурацкого штата.