Куколка

«Септаккорд VI ступени в натуральном мажоре и мелодическом миноре, — хмурясь и мрачнея, прочел Лючано на линг-борго, — при гармонизации восходящего верхнего тетрахорда гаммы в басу…»

Язык родины ускользал от понимания.

«Парни, вы лучшие!» — болталось ниже на кумбийском. Остальные граффити прочесть не удалось. Дразнясь незнакомыми буквами, они плавали в воздухе, словно призрачные отходы жизнедеятельности безумца-каллиграфа.

В углу, где тосковала Юлия, обнаружился узкий диванчик. Он был наполовину завален разнообразным барахлом: боксы из-под инфокристаллов, наушники, драная куртка… Там еще оставалось свободное место, но помпилианка опустилась на пол, забившись в щель между торцом дивана и стеной.

Последствия пси-удара по толпе, невозможного даже для супер-телепата?! Юлия буквально расшвыряла три сотни погромщиков, взломав и исковеркав их психику в считаные секунды. Потом начала валиться в обморок, умолять захватчиков взять ее с собой. И вот теперь…

Страдает, раздевается, несет околесицу.

Рассудок не выдержал перенапряжения? Своеобразное «похмелье»? Она многого не договаривает. Последствия обезрабливания оказались куда серьезнее, чем простое избавление от «расовой шизофрении»? Неужели Юлия к этому и стремилась?!

Женщина тихонько скулила, уткнувшись лицом в стену. Лючано почел за благо ее не трогать. «Хватит гадать на кофейной гуще, дружок, — возмутился издалека Добряк Гишер. — Лучше выясни, в какую задницу ты угодил на сей раз. Эй, маэстро, скажи этому рохле!..»

Неподалеку расположилась стойка с полудюжиной гитар: от акустической «Креолы» с коробом, украшенным парой крыльев, до лаково-красного «Фузз-драйвера-ZX-2700» с панорамным звучанием и встроенным энерджайзером. «Драйвер» мог «накрыть» стадион без внешнего усилителя. Под потолком висели темно-зеленые «стручки» с горошинами микрофонов: черными широкополосниками и алыми конусами «спиц».

Лючано окончательно уверился: их разместили в студии звукозаписи. Вон прозрачное окошко, за ним — кабинка оператора. А вот и толстенная «глухая» дверь.

Дверь была приоткрыта.

Не заперли?! Могут же и террористы хоть разок облажаться? Все мы люди, все мы человеки… С замирающим сердцем он на цыпочках подкрался к двери, потянул на себя. Та поддалась молча, без скрипа.

Короткий коридорчик. Еще три двери: налево, в операторскую, направо, в каморку за стеной из матового стекла, и входная мембрана — в конце коридора. На стенах — портреты вехденов в национальных одеждах. Двое с гитарами: один лохматый, зверообразный, похожий на ташмирского йети, другой выкрасил лицо «рентген-гримом» — сквозь кожу просвечивают кости черепа. Третий музыкант, в облаке искрящегося воздуха — за клавинолой. Четвертый — за ударной установкой. Барабанщика почти не видно — лишь взлетели руки с полиморфными палочками, да разметалась грива фиолетовых волос.

И наконец — трубач с раздутыми щеками хомяка, в антикварной шляпе-цилиндре. Он с упоением дул в чудо, сияющее надраенной медью.

Бижан Трубач, из-за которого Фаруд угодил в экзекуторскую Мей-Гиле? В то время Лючано не сомневался: Сагзи пытают зря, вехден ни при чем. Ан нет! Федеральный агент шел по верному следу; тянул-тянул за ниточку, да не вытянул. Агент считал вехдена свидетелем; максимум — мелким соучастником. А на деле, судя по тайным прозрениям, Фаруд — крупная рыба. Похищение близнецов — мелочи, частный заказ, возврат долга…

Тем более надо уносить ноги!

Он сунулся в операторскую. От стены до стены — пульт с сотнями динамических сенсоров, десятками портов, эмиторами, разъемами периферии и рядами «ручников» для тонкой настройки. Стойки с рекордерами — «кристаллы», «стебли», гиперонные матрицы. Пакетники-мультифильтры, генераторы акустических линз. У стены — клавинола «Galact-Pro-076e» и два навороченных синтезатора.

Единственное окошко выходило в комнату с гитарами. Тарталья вздохнул с облегчением: Юлия сидела на прежнем месте. Скулит она или нет, слышно не было: звукоизоляция работала исправно.

Он заглянул в дверь направо. Всю каморку занимала шикарная ударная установка. Барабанщик с фиолетовыми кудрями отсутствовал — и слава богу! Вопрос в другом: за каким чертом похитителям понадобился он, Лючано Борготта?! С детьми ясно: Шармаль-младший не может допустить, чтобы близнецы попали в руки Юлии. Опять же, встреча с отцом: Штильнер летит на Террафиму…

Штильнер.

Летит.

«Сперва — дети. Родитель обождет».

Профессор должен был прилететь сегодня! Похитители ждали космобестиолога.

Дурацкая депеша с Сеченя — проверка! Профессор — тамошний уроженец. А он, Тарталья, еще и помянул в разговоре с курьером графа Мальцова. Для террористов все сошлось, они приняли его за Штильнера. Профессора, небось, никогда не видели, захват готовился в спешке, снимок не успели переслать — вот и обознались.

Надо им сказать, что они ошиблись!

«И они принесут тебе извинения, малыш, — в далеком голосе маэстро Карла звучала горькая ирония. — Возместят моральный ущерб и отпустят на все четыре стороны…»

Скрипнув зубами — прав маэстро! — Лючано от души врезал кулаком по ближайшему барабану. Бумкнуло глухо и неубедительно. «Ударник» сконфузился и поспешил оставить каморку.

Непроверенной оставалась мембрана в конце коридора. Он толкнул ее плечом. Начал искать электронный замок или идентификатор — не нашел. Пнул ногой — без особого результата. Напоследок плюнув на сволочную мембрану, побрел обратно. Хоть бы Юлия пришла в себя! Вместе они что-нибудь придумают…

Помпилианка ждала его.

Нагая, как при рождении, женщина застыла посреди комнаты с гитарами, прогнувшись в гимнастическом «мостике». Тарталья судорожно сглотнул. Юлия была хороша! Смоляная грива разметалась по полу языками черного пламени. Напряглись стройные щиколотки. Холмики грудей венчали острые бугорки сосков. Полоска темных волос, с тщательностью дэпиллированная по бокам, делила лобок надвое. Бедра, призывно раздвинутые, открывали…

«Ах, если бы она соблазняла меня, будучи в своем уме! Я бы и минуты не колебался! Но она — безумна. Нельзя — так. Нельзя!»

Он отвернулся.

Стыдное и властное томление копилось в низу живота. Все-таки у него давно не было женщины. Очень давно. Эта развратная, вызывающая, откровенная, как запах течки, красота — опалена дыханием безумия, она возбуждала, отталкивая.

— Я — твоя…

— Юлия, не надо… — он охрип, а лучше бы онемел. — Опомнитесь! Мы в плену! Наша жизнь в опасности! Надо думать, как выбраться…

Слова получались казенными.

Слова скрипели песком на зубах.

Зов плоти выглядел много естественней, и побеждал.