Кукушка
Шрифт:
— Ты какого хрена за мной увязался?
Рутгер вытащил оружие и осмотрел клинок. Поднял взгляд. Не ответил.
— Шпионишь?
— Ездила перчатку отдавать? — спросил он полуутвердительно.
— А если даже так?
Он усмехнулся, спрятал в ножны сталь, прищёлкнув языком, подозвал свою лошадь, поднялся, отряхнул ладони и быстрым движением запрыгнул в седло. Подобрал поводья.
— Проедемся? Хочу поговорить.
Зерги не нашла что возразить, только пожала плечами.
Некоторое время они ехали молча, бок о бок. Копыта лошадей негромко стукали, как будто с неба на тропу валился камнепад — земля ещё не оттаяла до конца.
— Я видел, как ты спрятала ее, — сказал он наконец. Зерги вздрогнула;
— Кого?
— Перчатку, — усмехнулся Рутгер. — Сыскарь обронил,
— А тебе-то что?
Рутгер задумчиво пожевал губу. Посмотрел на девушку. Та отвела глаза.
— Я понять хочу, — проговорил он медленно, — зачем тебе всё это. Зачем ты поехала с нами. Ты ведь сказала тогда, что не станешь его убивать?
— Конечно, не стану! — фыркнула та. — Мёртвого убивать ни к чему. И вообще, — она развернула коня, — я, белобрысый, тебе не верю. Что ты хочешь от меня?
Взгляд Рутгера был быстр и холоден. На этот раз Зерги не стала отворачиваться, наоборот — парировала, как хороший фехтовальщик. Рутгер оценил.
— Ты знала травника? — быстро спросил он.
— А если и знала, то что?
— Значит, знала…
Снова воцарилась тишина, нарушаемая только пением птиц и топотом копыт. И снова Рутгер первым начал разговор.
— Я тебя почти совсем не знаю, — сказал он со вздохом, — но чувствую, что ты замешана в этой истории. Каким-то левым боком, но замешана.
— А сам-то! — воскликнула она. — Сам ты не замешан, что ли? Для чего второй раз на это дело подрядился? Мало поплясал тогда? Ещё охота?
Выпад был проигнорирован.
— Он делает странные вещи, — всё тем же спокойным тоном продолжил наёмник. — И сам он очень странный человек… был. Или всё-таки не был, а есть? — Он посмотрел на девушку. — Ты что-то знаешь. Услуга за услугу. Расскажи мне. Расскажи, и я не стану выдавать тебя.
— Тьфу, зараза! Ну что за день такой сегодня! — Зерги с отвращением сплюнула и смерила попутчика презрительным взглядом. — Как же вы, мужики, любите торговаться… С чего я должна тебе верить? Он твой наниматель.
— Но не хозяин, — возразил белоголовый. — У меня своя соображалка есть. Ты ведь вряд ли знаешь, как всё было. Этот рыжий убил двух моих людей… Нет, я его не виню, всё было честно. Я бы даже сказал, что по понятиям он очень даже прав: мы попытались его поиметь, а он нас раскатал, как маленьких засранцев.
— Правильно сделал.
Рутгер, чья кобыла на пару шагов опережала жеребца, через плечо покосился на девушку и покачал головой:
— За что ты меня так ненавидишь?
— А что мне с тобой, целоваться, что ли?
— А что? Могла бы. Я тебе не враг, занимаемся мы с тобой одним делом. Я много знаю про тебя, Белая Стрела.
— Ты? Да что ты можешь знать?
— Ну… кое-что знаю. Ты ж почти легенда. Стражникам окрестных городов наказано искать у всех въезжающих болты, покрашенные белым. Многие вообще не верят, что ты на самом деле есть, думают, будто это шайка такая — «Белая Стрела», вроде «Лесных братьев» или «Китобоев». Так что, видишь, знаю, кто ты, и какая ты, и чем ты занимаешься. И если мы в братве, то ты мне вроде как сестра. Не знаю только, как ты сделалась такой.
— Какая тебе разница? Захотела и сделалась. Женщины вообще стреляют лучше — у нас сердце реже бьётся, даже когда злимся. А если б я хотела целоваться с такими, как ты пошла бы в портовые шлюхи, была возможность… «Одним делом»! — фыркнула она презрительно. — Не равняй меня с собой. Одним, да не таким.
— А в чём разница?
— А в том, — она повысила голос, — что я хотя бы знаю, на кого беру заказ, а не кидаюсь, как щука, на первый набитый кошель! В том, что никогда не беру больше определённой платы — в этом предо мною все равны, и нищий, и богач. Ты знаешь, что у жидов есть такая молитва — о смерти для врага? Айе, вижу: не знаешь. Каббалист возносит ее и после, около недели (я не знаю точно, сколько), ждёт, пока их бог решает, кто достоин смерти — упомянутый в молитве или тот, кто молится. Потом один из двоих умирает… Чего уставился? Думаешь, я иудейка? — Она усмехнулась и откинула за плечи капюшон, рассыпав золотистые
подстриженные волосы, — Не угадал. Но я тоже, можно сказать, молюсь перед тем, как начать. Я тоже спрашиваю и получаю ответ.Наёмник скривился:
— Что ты плетёшь? Какой еще ответ? Кто из вас умрёт, что ли, ты или жертва?
— Нет, — покачала головой она, — При чём тут я? Ты что, совсем дурак? Я спрашиваю, кто достоин смерти — жертва или заказчик.
— By Got! — Рутгер натянул поводья и осадил лошадь. Он казался ошеломлённым, — Так вот почему иногда… Но так не бывает! Так… нельзя. — Он покачал головой. — Ты, наверное, сумасшедшая. Ты… ты просто не можешь знать такое!
— Могу, Рутгер, могу. Я изучала магию и знаю, как просить. — Тут девушка умолкла на мгновение, будто собираясь с силами, и добила его уже без всякой пощады: — А у тебя в голове никакая не «соображалка», а всего лишь весы. Меняльные такие — знаешь, да? — для денежек и золотишка. В аккурат на тридцать сребреников. Ты не наёмник, Рутгер, ты торгаш. Продажная дешёвка. Угрожать мне вздумал! Говоришь, меня не выдашь? Думаешь, я испугаюсь? Ха! Тот травник… Когда я поняла, о ком ты, мне захотелось тебя пришить. Да ты и сам наверняка это понял. Ты ж ничего о нём не знаешь, ничегошеньки! Сейчас не знаешь, и тогда не знал. Обжёгся разик и решил переложить заказ. Как мальчик: спрятался под одеяло — и нет буки. Только штука-то в том, что бука всё равно есть. Хочешь, скажу, в чём твоя беда? Хочешь? Тебя никто и никогда не обижал. Ты всегда, с детства считал, что ты лучше других. Ты не чувствуешь чужую боль. Знаешь, почему я не стала тебя тогда убивать?
— Почему? — тупо спросил уже вконец замороченный наёмник.
Зерги огляделась, потом наклонилась в седле и картинно поманила его пальцем. Рутгер, как лунатик, против воли подался к ней и выставил ухо.
— Потому, что у тебя его глаза. Такой же взгляд. Вы с ним слеплены из одного теста. Оба одиночки. Оба поступаете по-своему. И оба — дураки. Но только ты не лис, нет… — Она с усмешкой покачала пальцем и наставила его на Рутгера. — Ты — волк, которому в тот вечер прищемили хвост. Давай, скажи всё Андерсону. Думаешь, я не спрашивала, кто из них двоих достоин смерти? Подсказать ответ? Молчишь, брат молочный… Вот и молчи. Может, за умного сойдёшь… Хей! Хайя!
Она приподнялась на стременах, рукой огрела скакуна по крупу, тот привычно перешёл в галоп и через несколько мгновений скрылся за поворотом, унося свою хозяйку.
Рутгер остался один. Голубые глаза его неотрывно смотрели вслед исчезнувшей спутнице.
— Чёрт бы побрал этих женщин… — в сердцах пробормотал он, стянул с головы шляпу и вытер ею лицо, блестевшее от пота. Нахлобучил обратно. — Нет, но какая девка! И какая стерва…
— Кукушка!
Полуголос, полушёпот — отзвук в тишине… Ялка оторвала от подушки голову. Прислушалась. За четырёхугольником окна маячил серпик молодого месяца. В больничной келье было от него едва светло, но даже этого хватало, чтоб увидеть, что она пуста. Стул, стол, на нём свеча в подсвечнике, большая, совершенно неподъёмная кровать и таз для умывания. Дверь заперта снаружи. Ялка улеглась обратно, попыталась успокоиться. Голос, воскресивший в памяти полузабытое прозвание, наверняка послышался ей. Так бывает, если засыпаешь, иногда вдруг слышишь голоса. Будто кто-то в голове раскрыл сундук и перетряхивает сны — ещё не выбрал, что надеть, но пыль уже летит. Пыль, нитки, перья, клочья шерсти… То вдруг мама позовёт, или подруга, или кто-то незнакомый, скажет слово в самое ухо и умолкнет, а ты вскидываешься, с удивлением вертишь головой: откуда? Никого…
«Это моё прошлое зовёт меня», — подумала она и закрыла глаза.
Лежать было удобно. Обычно монахи спали на жёстких постелях, набитых гороховой соломкой, но в больничных тюфяках мягко шуршала морская трава. О ней заботились и дали одеяло. Ей даже дали простыни и раз в неделю их меняли. Ялка вздохнула и повернулась на другой бок.
— Кукушка! Да проснись же!
Теперь уже было не до шуток. Девушка села и завертела головой.
— Кто здесь? — осторожно спросила она.
— Это я! Я, Карел!