Курс

То, что мы создавали в те времена в Минске, назвать шедевром – не сказать ничего. Просто в те времена не умели делать ничего одноразового. При отсутствии нанотехнологий и микропроцессоров всё обязано было быть, насколько это возможно, простым и безотказным. Управляемое парой пальцев на руле шасси «Тополя» с ракетой и общим весом в 108 тонн, для размещения на ж/д платформе которого приходилось демонтировать седьмую ось, с лёгкостью проходило такие грязи, в которые и гусеничные тракторы не сунулись бы. Всё делалось на века и должно было пережить и следующий век, и тех, кто это всё создавал. Иначе не получилось бы в это вкладывать всю душу.

Никто в страшном сне и представить себе не мог, что уже совсем скоро придут те, кто с лёгкостью будет всё это, включая и «Тополя», и «Скальпели», и массу других объектов непревзойдённого технического совершенства, безжалостно резать на металлолом. И никому из принимавших решения небо не упадёт на голову. Как не упадёт оно на голову тем, кто будет в начале нулевых разорять создававшееся передовыми кадрами страны новейшее Краснодарское Высшее Военное Командно-Инженерное Училище Ракетных Войск Стратегического Назначения. Ни один идиот в мире так больше не поступит, а всё везде будет консервироваться. Да, актуальность мобильных межконтинентальных комплексов со временем будет падать. Но если бы впереди неё не падало экономическое и идейное состояние страны, не найти применение этим технологиям было бы преступлением. Но не меньшим преступлением было не консервировать то, чего и близко кривыми руками грядущих поколений менеджеров не создать, а резать это всё на металлолом.

Никому не нужный «Тополь» в составе группы (пусковая, МОБД) и вспомогательной техники Андрюха в нулевых обнаружит за Заячьим островом в питерском музее. Он будет долго стоять и, обезумев, смотреть на выцветшие уцелевшие шедевры технического совершенства, которые стали не только не в удел – на них и посмотреть никто не приходит. Одинокие путники будут проходить мимо, удивляясь тому, что усмотрел этот ненормальный в старых тарантасах цвета хаки, что не может отойти от них час.

В принципе можно бы было понять ностальгию по наиболее насыщенным годам молодости в научных трудах по перспективным разработкам в училище, по десяткам ночей, проведённых в кабине командира на учениях в Плесецке в минус 42, по месяцам опытных боевых дежурств и мерных участков по ночам. Но передать кому словами, как это круто было сделано и что это есть внутри, возможности не представлялось. Ну, если только поверхностно о способности 108-тонной махины ездить по болотам и попадать на расстоянии десяти тысяч километров в точку плюс-минус несколько сот метров болванками мощностью в сотни Хиросим? Но это всё равно ни о чём. Никому из современных людей невозможно объяснить, насколько круто это было внутри.

Коллективы суперталантливых конструкторов и производственников годами вкладывали в это свои души без остатка, и это превращалось в непревзойдённые шедевры. Эти поколения вымирали как мамонты, уступая место разработчикам океана одноразового барахла, спроектированного на компьютере в эпоху, когда даже купленная в магазине кастрюля не могла не глючить. Именно с такими мыслями стоял так долго странный человек перед забытым «Тополем» за Заячьим островом.

Практическое вождение МАЗов было в полевом лагере позже. И только МАЗ-543, который покороче пусковой. Пока же, после окончания курса по матчасти, начиналось вождение ГАЗ-53 и подготовка к сдаче на права категории «C». И это было в кайф. Даже если инструкторы-прапоры зверствовали. Для всех было правилом: если машина заглохла, то заводить её стартером запрещалось. Курсант выходил из кабины, тащил из-под сиденья «кривой стартер» и с десятой попытки в поту на жаре заводил газон вручную, крутя коленвал.

Со временем попыток для запуска и выбитых пальцев становилось меньше, как и самих ситуаций, когда машина глохнет при трогании с места. Некоторые неадекватные прапоры ездили ещё и с дубинкой и били по рукам при неправильных действиях обучаемого. Тоже был действенный метод. В гражданской школе такого качества обучение получить было проблематично. В любом случае на отведённые часы вождения все неслись пулей. Выехать из училища в город, а лучше – за него, руля грузовиком в яркий солнечный день, было огромным кайфом. Иногда инструктор просил Андрюху остановиться у протоки на объездной, и пока тот отдыхал на траве, переваривая полученный опыт, общался с рыбаками, явно будучи фанатом этого дела.

Как-то Андрюха уговорил инструктора сгонять до Гидростроя (отдалённый район Краснодара) с целью встретиться со своим «увлечением». Инструктор скептически отнёсся к этой идее и выразил сомнение, что с его навыками это будет вряд ли возможно за полтора часа. Но в итоге согласился. И они рванули. Андрюхиных навыков и загрузки краснодарских дорог хватило успеть до развилки на Комсомольский и «Фантомас» (так называли памятник гидростроителям). Инструктор вынужден был развернуть его назад.

В училище приехал абсолютно насквозь мокрым. Напряжение и отсутствие кондиционеров согнали с Андрюхи с десяток потов. Но тот факт, что по пути удалось никого не снести, уже свидетельствовал о полученных навыках. На права сдали все. Ну, наверное, так было положено. Только вот сами эти права и учебную карточку Андрюха по раздолбайству посеял вместе с выпускным альбомом и другими бумагами, покидая Краснодар после выпуска.

Начались и караулы. Два внешних караула отводилось для КВВКИУРВ: гарнизонная комендатура с гауптвахтой с подследственными и артиллерийские склады рядом с Афипским. Андрюха в составе караула один раз был в гарнизонной комендатуре. Кому-то это нравилось – на Красной, в центре города. Ни удалённых постов, к которым идти по 20 минут, ни часов в темноте в ожидании смены. Но только не Андрюхе.

Здесь он в первый раз ощутил дыхание «зоны». Все эти выводы подследственных и осуждённых, процедуры загрузки в «воронок» для отправки по этапу с автоматами наперевес в готовности открывать огонь на поражение, сам вид камер и отношение к находящимся в них – никогда по собственному желанию он не будет на стороне конвоя. Может, там были те, кто действительно заслужил всё это, но дело не в этом. Всё нутро почему-то взбунтовалось против судейско-исполнительной миссии. Может быть, слово «свобода» для курсантов звучало более остро, чем для гражданских. Но, наверное, дело всё-таки и не совсем в этом. После того как тебя много лет учат быть грозой американского империализма, да и просто бегать в атаку и брать высоты, любые акции против гражданских воспринимаются на подсознательном уровне как какое-то предательство тех идеалов, которые заложили в мозг, и никак не сочетаются с долбаными забитыми туда же понятиями об офицерской доблести и отваге. Да и сама атмосфера в гарнизонной комендатуре, где постоянно шныряет начальство, и заведует этим самый кровожадный хищник – комендант подполковник Нестеров, – держит в постоянном напряжении.

Через много лет, когда Андрюхе публично пришлось отвечать на вопрос, как вам видится уровень благосостояния России по сравнению с другими государствами, ему вспомнился – и он рассказал – именно анекдот от коменданта Нестерова, который он как-то озвучил на разводе патруля. После армейских учений командующий армией проводит разбор полётов. Перечислил, прокомментировал и поставил оценку всем командирам дивизий и их дивизиям. Кроме одного комдива и его дивизии. Комдив встаёт и спрашивает: «Товарищ Командующий Армией! А как насчёт моей дивизии? Вы ничего не сказали!» И командующий ему отвечает: «Представьте земной шар. На нём в порядке оценки выстроились все дивизии мира. Потом пусто, пусто, пусто, ничего нет. Потом большая куча дерьма. Вот за этой кучей твоя дивизия».

В караул в Афипскую собирались как на дачу. Полтора дня оттяга вдали от командования на природе. Нет, там также всё было по-серьёзному. Периметр в несколько километров охранялся круглосуточно согласно уставу караульной службы в его классическом применении. Два рожка с боевыми патронами и чёткие инструкции на случай угрозы нападения на объект или часового от устного предупреждения, предупредительного выстрела и огня на поражение. Слава Богу, ситуаций, требующих палить из Калашникова, в караулах, в которых Андрюха был разводящим, не происходило, но в целом такое на данном объекте случалось. В те времена как-то не особо остро стоял вопрос о психологической стороне дела. Больше страха вбивалось в голову по недопущению проникновения на объект и неприменению оружия на поражение, чем по поводу побочных эффектов после такого применения.

При всех этих нюансах предстоящий караул грел душу за несколько дней до него. Андрюхе ни разу не пришлось быть часовым и стоять на посту в одиночку в километрах от караулки. Но и никто из курсантов особо на такую участь не жаловался. По крайней мере в тёплое время года. Сержанты были разводящими или помначкара. Разводящему суеты было больше. Раз в два часа нужно разбудить очередную смену, построить, проверить, проконтролировать получение оружия и патронов, подвести к специальному месту для заряжания оружия, проконтролировать процесс заряжания, зарядить самому. Как ни отрабатывались до автоматизма все действия, в пулеулавливателе места для заряжания всегда красовалось несколько дыр. Иногда сонные часовые всё-таки тупили. Потом несколько километров по периметру, смена постов с чётким соблюдением процедуры до каждого слова, возврат в караулку, контроль разряжания, сдача оружия и патронов, час отдыха. И так сутки.

В караул затаривались вкусным хавчиком со сгущёнкой и кофеем. Ефим даже находил время спеть. Андрюха временами явно перебирал с выполнением своих обязанностей. Как-то сразу было забито в голове, что не должно быть пустой болтовни никогда, а если о чём-то заявлено, то оно должно быть сделано. Он и сам не знал, с каких пор в башке было заложено полное неприятие лицемерия и пошлости во всех их проявлениях. По поводу первого побочным эффектом и было маниакальное исполнение того, что заявлено, а любые отклонения от поставленных в большинстве случаев дальше по жизни самому себе планов и задач срывали минимум в депрессию. И от этой фобии он не сможет потом избавиться всю свою жизнь, так и не найдя у кого занять пофигизма.