Лабиринт грешников

На дрожащих ногах Рейчел поднялась и побежала к двери. Кровь в бешеном ритме пульсировала в венах, стук сердца заглушал хриплый кашель задыхающейся девушки. Полицейский опередил Симмонс – видимо, услышал странный шум. Мужчина ворвался в кабинет, параллельно говоря что-то в рацию. Тогда Симмонс кинулась к Джоан, но дежурный резко оттолкнул ее, освобождая себе путь. Ричард пробовал напоить девушку водой, но она лишь выкашливала ее вместе с кровью.

– Давай, – шептал Маккензи, не сдаваясь. – Тебе надо попить…

Оливия прикрыла рот рукой. Ее тело тряслось, а потом, буквально через считаные секунды, конечности будто парализовало.

Симмонс медленно сползла по стенке, стараясь унять панику. Она хрипло втянула в себя воздух и подтянула колени к груди. Считала секунды. Раз, два, три… Мучительно долго, цифры медленно ползли, а Ривз становилось все хуже. Семь, восемь, девять… Оливия зажала рот рукой и отвернулась, не в силах более смотреть на страдания Джоан. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… Шон отшатнулся от тела девушки. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… Дежурный выскочил за дверь. Шестьдесят два, шестьдесят три, шестьдесят четыре… Джоан перестала задыхаться. Правда, дышать она тоже перестала.

Через девяносто шесть секунд прибежали медики. Рейчел уставилась на свои руки, не желая знать, что происходит там, в нескольких метрах от нее. Так было легче: просто абстрагироваться и сделать вид, будто ничего не существует. Жалкая попытка сбежать. Оливия вытерла влажные щеки и подняла взгляд. Джоан уносили врачи на носилках.

– Она жива? – Голос Шеферд был хриплым. Полицейские конфисковали всю еду. – Ричард? Пожалуйста, я…

Маккензи сжал губы и качнул головой. Он отвернулся и оперся на подоконник. Рейчел бегло осмотрела класс. Оливия плакала, вжавшись в спинку стула. Том будто остолбенел: замер на стуле рядом с открытой коробкой сэндвича. Шон сидел на полу рядом с лужей крови. Он зажал голову руками и отрешенно опустил взгляд. Джеймс опустился на подоконник, потерянно осматриваясь.

Шлейф смерти накрыл всю аудиторию.

* * *

Студентов решили распустить по комнатам. Вещи вернули, но изъяли всю технику. Домой отправили учеников некоторых факультетов – они все были на экскурсии еще во время совершения первого преступления.

События разворачивались столь стремительно, что Рейчел не успевала обдумывать их. Симмонс сообщала сухие факты, а Оливия сидела на кровати и таращилась на свои ладони. Могла ли она спасти Джоан? Могла ли она сделать хоть что-то? Шеферд всегда считала себя смелой, решительной, но тогда, в той комнате, она не смогла ничего сделать. Не смогла даже подняться на онемевших ногах и подойти ближе. Нет, она бы ни за что не стала описывать эту смерть в своей запланированной статье. Это казалось жутко неправильным, до омерзительного малодушным. Оливия думала, что могла хотя бы успокоить бедную девушку в последние секунды ее жизни: погладить по волосам, сжать ее руку, подарить надежду. Но было бы это лучше? Было бы это лучше отчаяния и страха? Шеферд решила, что нет. Дарить ложную надежду жестоко.

Симмонс же всегда гордилась своим умением сохранять голову холодной в стрессовых ситуациях. Спокойствие на экзаменах. Внимательность при обнаружении тела. Впервые за долгое время ее охватила такая иррациональная паника. И эта несобранность, ее слабость и неподготовленность стали причиной еще одной смерти. Симмонс тошнило. От самой себя и своей напускной самоуверенности. Тошнило от своего лицемерия и равнодушия к Рут.

Легко, если умирает чужой человек. Мы слышим новостные сводки ежедневно. Убийства, насилие и катастрофы стали привычными и превратились в обыкновенный фоновый шум. Смерть была с нами всегда, дышала нам в спину, утаскивала окружающих нас людей один за одним. Люди равнодушно принимали это, а сами неосознанно уверовали, что будут жить вечно. Мысли о смерти – не то, чем хочется себя занимать, когда в день необходимо выполнить столько важных задач: сделать задание на пары в университете, убраться в комнате, решить бытовые проблемы. Но жуткая и одновременно простая правда в том, что все смертны. Никто не знает, сколько времени отведено. Люди растрачивают драгоценные дни на бесполезные вещи, однако смерть – именно то, что заставляет проснуться, широко распахнуть глаза и свежим взглядом проанализировать всю жизнь, сотканную из бессмысленных и неважных вещей.

Ишемическая болезнь сердца убивает почти девять миллионов человек ежегодно. Инсульт – шесть с половиной. Хроническая обструктивная болезнь легких, рак органов дыхания, сахарный диабет и деменция губят почти десять миллионов. В этой статистике нет места убийце из частного Лейксайдского университета на севере Вашингтона. На его счету всего две жертвы. Ничтожно в масштабе человечества. Незначительно. Смерть одного – трагедия. Смерть миллионов – статистика.

Так же и с убийствами. Убиваешь одного человека – убийца. Убиваешь тысячу – завоеватель. Убиваешь их всех – Бог. Так в чем же смысл? Изо дня в день люди твердят о ценности личности и жизни, а потом закрывают глаза на смерть. Легко ее игнорировать, когда она не касается лично.

В двадцать первом веке люди привыкли к насилию. Слэшеры в интернете трогают больше, чем новостные каналы, пестрящие заголовками о жестоких расправах. Убийцы пишут автобиографии, на стриминговых сервисах один за одним выходят сериалы о жестоких монстрах. Чем больше жертв, тем выше кассовый сбор. Смерть и насилие превратили в увлекательный спорт. Сделали частью индустрии развлечений. Смерть теперь – массовая культура. Ее попросту обесценили, высмеяли, дабы вытравить совершенно естественный первобытный страх гибели.

Кому есть дело до умирающей от старости женщины, кроме ее ребенка? Кому есть дело до Рут Барбер, кроме ее родственников и горстки подруг?

Рейчел мотнула головой. Первое, что должен сделать хороший криминалист, – отбить сочувствие. Не принимать дела близко к сердцу. Если не превратить все в обезличенные цифры, можно сойти с ума. Люди – единицы и нули. Симмонс – пробел.

Врачей и полицейских считают бесчувственными. Но иначе попросту не выжить, иначе никак не сохранить здравый рассудок. Рейчел глубоко выдохнула и прикрыла глаза. Надо избавиться от чувства вины. Глаза неприятно щипало.

Оливия тронула ее за плечо, заставляя вынырнуть из омута темных мыслей. Еще немного, и она сойдет с ума. Видимо, Шеферд хотела поговорить, но передумала. Ее губы сжаты, а глаза, испещренные сетью лопнувших сосудов, будто бы пусты. Оливия будто пребывала в странном трансе.

Скоро будет еще один допрос. Декан настояла на том, что всем нужно до вечера передохнуть. Не совсем понятно, как это поможет, потому что все, что Оливия чувствовала, – душащее отчаяние. Она никак не могла осознать, что сейчас тело Джоан лежит на холодном столе в морге, над ней кружат врачи и судмедэксперты, вскрывают ее тело. Тело, что всего несколько часов назад было живым человеком.

Ей надо было занять себя чем-то. Шеферд пялилась в свою тетрадь, куда она всего пару часов назад хотела вносить заметки для своей будущей статьи. В руке зажата ручка, а глаза пустые. Оливия так и не вышла из той комнаты по-настоящему. Шеферд бежала оттуда так стремительно, не оглядываясь, но так и не сумела выбраться. Под закрытыми веками яркими вспышками мелькали воспоминания, будущие кошмары, что будут изводить ее долгими холодными ночами.

Оливия рассматривала неказистые заметки, смаргивая пелену слез с глаз.

Она начала писать в самый сложный период своей жизни: когда осталась одна в темноте и незнании. Слова лились, но тщетно и неизбежно растворялись в пустоте. Она стала скупа. Жадно сжимала зубы, чтобы не позволить предложениям по крупицам вырваться наружу.

Она стала писать. Писать, чтобы слова не растерзали, не разорвали ее изнутри. Они лились сначала на бумагу до судороги в кисти, позже перетекали на экран ноутбука. Оливия погружалась в транс, странный сон, уносивший ее туда, где не было ни времени, ни проблем, ни ее самой.