Лахезис

— У меня никого нет.

— Погоди! — он протестующе поднял руку, — погоди. Об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас не сбивай меня. Так получилось, что я… ну, короче говоря, я — это не только я, нас вроде как двое. То есть на самом деле не двое, а один, но вообще-то двое. Непонятно? В общем, я, который сейчас вот здесь с тобой, я ничего такого — подарить или продать, — я этого не могу. Это может только другой, который тоже я, но он этого тоже не может, потому что для него тебя вроде как нет. Вернее, ты для него есть, но не в жизни, а как кто-то из книжки или из кино, и он с тобой никак пересечься не может. И этот дом — это его дом, а не мой, но он и мой тоже, потому что он так сделал, чтобы это был мой дом, специально, кстати говоря, чтобы там смог поселиться ты. Но он мог и не сделать так, и тогда этого дома ни для меня, ни для тебя не было бы, он был бы только для него. Хотя он — это я. И наоборот. Теперь понятно?

У меня возникло вдруг ощущение, что этот бред имеет какую-то внутреннюю логику. Это неудивительно, впрочем, и никак не отменяет острую форму шизофрении, для которой как раз характерно раздвоение сознания, потому что — это я хорошо запомнил по своим детским и юношеским контактам с психиатрами — у шизофреника существует явно выраженная потребность в четком логическом обосновании своих иллюзий. Именно поэтому шизофреники, если в своей активной фазе они временно не бросаются на людей, вполне могут производить на окружающих очень сильное впечатление и даже убедительно выдавать свои иллюзии за стройные научные теории. И как только я про шизофрению подумал, так сразу же понял, что мне напомнила его речь: практически так же, если не буквально, то по духу, булгаковский Воланд рисовал перед Мастером светлое будущее, где кругом сплошной покой. Это меня не то, чтобы развеселило, но успокоило — хоть что-то знакомое обнаружилось во всей этой фантасмагории.

— Короче говоря, — решительно сказал Эдуард Эдуардович, рубанув рукой и приняв, очевидно, какое-то решение, — это все разговор долгий и непростой. Сейчас на него времени нет. Мы его продолжим, если ты захочешь, по дороге или уже там, — он кивнул в сторону черного окна, — а пока что тебе надо усвоить вот что. Дом будет твой, и никто никогда этого не подвергнет сомнению. И ты будешь там жить не один. Я не хотел про это сейчас говорить, думал устроить сюрприз — типа ты приедешь и увидишь, ну да уж ладно. — Он замолчал на какое-то время и торжественно объявил наконец:

— Месяц назад я вывез из страны Людмилу. Не подумай, что это было просто. Но у меня было больше времени, чтобы все объяснить. Она вряд ли поняла до конца, но все же согласилась. Поэтому ты и не смог ее найти. Я вывозил ее тем же маршрутом, по которому поедешь ты, там все опробовано и подготовлено. Сейчас она уже в доме. Она знает, что ты будешь там в субботу вечером и готовит тебе встречу. Что-то особенное. Я ей кое в чем там помог, так что примерно в курсе, но не скажу, ты уж извини. Она знает, что мы сегодня встречаемся, и взяла с меня честное слово, что буду молчать.

Не знаю уж, что он в этот момент увидел на моем лице, но он как-то впервые засуетился, стал шарить по карманам и протянул наконец мне конверт.

«Костик, родной, мой самый благородный и самый лучший, мой верный Квазимодо», — только и успел я прочесть.

В этот момент я ему поверил. Впервые и окончательно.

Орленок Эд и тайная вечеря

До конца мое состояние в тот момент может понять только человек, долгое время положивший на решение непосильно трудной задачи и вдруг осознавший, что решение — вот оно, осталось всего лишь протянуть руку и насладиться заслуженными плодами победы. Что бы ни говорили всякие философы и прочие учители жизни — нет и не может быть ничего сладостнее состоявшегося возмездия, когда в один момент оплачиваются до последней копеечки все накопившиеся счета: за ночные страхи, за забрызганную дерьмом репутацию, за обман и предательства, за потерю друзей и разлуку с родными, за оставленную без ответа клевету и неотомщенные оскорбления, за разоренный дом, растоптанную судьбу.

За вынужденное заключение в зашторенной конуре, газетные обрезки на грузинском языке в сортире — не могу объяснить, почему именно они меня так бесят, но что-то в этом, наверное, есть. За одни только эти бумажные прямоугольники с черными обрывками типографской паутины стоило мстить по-взрослому.

Графа Монте-Кристо, скажете, начитался? А хотя бы и графа Монте-Кристо. Почему нет? Не столько даже самого графа Монте-Кристо, сколько предисловия к нему в старом советском издании. Чему может научить нашего читателя этот самый граф Монте-Кристо, спрашивал сам себя не запомнившийся мне по фамилии автор предисловия. И тут же отвечал пафосно, что ровным счетом ничему он нашего читателя научить не может, потому что всю свою незаурядную энергию, мощный интеллект, железную волю и несметные богатства главный герой бессмысленно употребил на внесудебную расправу с конкретными темными личностями, повинными в его многолетнем безвинном заточении в застенках замка Иф. А вот если бы означенный граф, происходящий, кстати говоря, вовсе не из каких-нибудь аристократических трутней, а из трудового народа, был вооружен передовым учением, то он бы знал, что корень зла вовсе не в Вильфоре и Дангларе, а в самой системе порабощения трудящихся, при сохранении которой вильфоры и данглары будут размножаться, благоденствовать, пить кровь простых людей, измываться над ними и гноить в тюрьмах.

Именно поэтому, поучает нас автор предисловия, эту, безусловно, занимательную книжку надлежит воспринимать как не лишенный художественных достоинств портрет эпохи, обличающий пороки буржуазного общества и убедительно показывающий обреченность индивидуального бунта без участия широких народных масс.

Ну что ж. Правильно сказал автор предисловия. Если уж рубить, то до самого седла — дальше сам развалится. Ну и Квазимодо, конечно же, все правильно, пусть у него все сложится. Пусть проживет вторую половину жизни свободным человеком, независимым от всей этой сволоты, да еще и преисполненным чувством выполненного долга. Любимая женщина рядом. Может, и с детьми как-то устроится, хотя возраст у нее уже… но для такого дела стоит и не закрывать игру, подкрутить что-нибудь по части научных достижений. Не все ж одному только Аврааму такое счастье на старости лет.

А ведь я ему еще столько не рассказал! Про регату прямо под окнами, в июне, про яхту с ярко-красными парусами, возникающую из-за соседнего мыса, про луг между домом и лесом: надо будет непременно подсказать ему, какое невероятное ощущение возникает, когда сидишь на верхней веранде, смотришь на этот луг, а из динамиков — старые вальсы. «Дунайские волны». Про птиц я еще ему не сказал. Про оленей — ну этих он сам увидит, даже раньше, чем Людмилу, они по вечерам у ограды трутся. Ежики под крыльцом…

А вот он о чем-то спрашивает. Ну да, понятное дело. Материальная сторона вопроса.

— Тебе ни о чем не придется беспокоиться, Квазимодо, — говорю ему я, который там. — Ты просто определись, сколько тебе нужно денег. Сколько сам захочешь, столько у тебя и будет. У Людмилы запросы скромные относительно. Но это они у нее сейчас скромные, пока она в себя не пришла и не освоилась окончательно со своим новым положением. Единственное что — определяться тебе надо будет быстро. Очень быстро. Еще до прибытия на место. Я тебе советую — не жмись и не скромничай. Что решишь, то и будет. Потом уже не переделаешь. Я бы хотел, чтобы у тебя с этим никаких проблем не было, чтобы не пожалел потом, что хочешь еще того и этого, а уже не хватает. Желай с запасом. Рассчитывай лет на сто. Ты, конечно, столько не проживешь, но остатком либо сам распорядишься, либо наследники твои.

Вот твой паспорт — посмотри и запомни фамилию, имя, отчество и еще год рождения непременно, потому что на этом многие ловятся, если попадется въедливый пограничник. Поедем мы с тобой через Украину. С этим же паспортом ты отправишься в Грузию, но там его потеряешь немедленно по прибытии. В Грузии у тебя будет другой паспорт — вот он, но я его сейчас тебе не отдам, покажу только. Видишь, здесь уже стоит пограничная отметка, по которой ты прибыл в Тбилиси из Киева еще вчера. И визы все на месте: Шенген, Швейцария, Соединенное Королевство. Из Грузии, где мы с тобой попрощаемся, вылетаешь в Цюрих — вот билет. По ту сторону швейцарской границы тебя встретят — у водителя будет в руках плакатик с надписью: «ParkHotel». Он довезет тебя до Базеля. У тебя в аэропорту будет пара часов свободных, потом рейс на Лондон. В Хитроу плакат будет тот же, а водитель другой. Ну а еще часа через три-четыре ты уже будешь на месте.

Опять он про деньги — нуда это естественно. Вот тебе конверты — посмотри. Здесь украинские гривны, тут грузинские лари. Пять тысяч евро — в Базеле или уже в Хитроу обменяешь на фунты. Сразу все не меняй, решат, что ты гангстер или наркодилер. Кредитку твою мы сейчас порежем на мелкие части, и я их разбросаю по нескольким урнам — она тебе больше не понадобится. Какую? Да обе! Сбербанковскую заблокируют немедленно, как только выяснится, что ты пропал. А ту, которая от компании Тредмилл, она хоть и продержится еще дня три, пока примут меры, но пользоваться ей никак нельзя, если не хочешь, чтобы вычислили твое местонахождение.