Ларочка

До этого разговора религия не занимала в жизни Ларисы никакого места, а теперь заняла. Оказалось, что Маркс и Энгельс не просто катались на катерах и автобусах по шлягерным церковным местам, они «паломничали».

Лариса слушала с интересом, открывая для себя целый новый мир. Как глупо было считать, что все уже в этой жизни известно и понятно и глубины нет никакой нигде. Вот просто постучал человек в окно, и какие распахнулись двери… Туда можно удалиться от прежних несчастий и жить по-новому.

Портвейн вдруг кончился.

Маркс, которого все звали также Пит, вынул из нагрудного кармана черной джинсовой куртки – одет он был очень хорошо, современненько, как будто от Рули, – бумажку в пятьдесят рублей и весело велел друзьям сходить в магазин. Энгельс безропотно согласился. Отношения в их паре отличались от отношений в паре подлинных основателей марксизма. Тут денежным мешком был Маркс. Энгельс взял с собой и парубка, хотя тому явно хотелось остаться и продолжать пожирать глазами Ларису. Странно, но эта совершенно бескровная победа не избавляла ее от ощущения брошенности, слегка занавешенного пленкой алкоголя. Даже наоборот.

Гонцы еще только спустились на первый этаж, сопровождаемые сладостными рассуждениями о том, чего и сколько надо взять, а Маркс-Пит уже пустил в ход руки. Это был сильный ход. Никаких лишних слов, слова остались в акафистах, и быстрая, но не грубая, не хамская последовательность опытных движений, и вот уже все продвинулось так далеко, что вернуться обратно можно только на одном транспорте – шумном, визгливом скандале. Причем у Ларисы не было ощущения, что ее насилуют, этого она бы не допустила, с гордостью у нее все оставалось в порядке, имело место что-то вроде чуть утрированного брудершафта.

Энгельс и парубок были как бы в телепатической связи с другом и вернулись как раз в тот момент, когда пришло время застегиваться.

Маркс показал себя с самой лучшей стороны и после всего того, что случилось. Честно говоря, Лариса побаивалась, и сильно, этих минут после. Но Пит все сумел превратить в шуточное шоу. Он болтал с Ларисой как со старинным товарищем, объяснял, где в ванной у Рыбы спринцовка с разведенной марганцовкой «на всякий случай», и советовал не засиживаться «на горшке», потому что «мадера стынет». Все добродушно смеялись, к тому же положение сильно смягчалось тем, что компания была сильно пьяна.

Марксисты составили себе по матерому коктейлю, поминая поминутно слезу какой-то безымянной комсомолки, «ханаанский бальзам». Нет, в конце концов они сошлись на мысли, что составлять нужно «кровь кузькиной матери». По сто граммов «Стрелецкой» в каждую кружку, по двести граммов мадеры, столько же «Салюта», и остальное – пиво. Осушив по полной граненой пол-литровой лохани, они почти сразу же повалились навзничь на диван и захрапели, вздувая волосы бород.

Лариса полюбовалась на них немного и спустилась на первый этаж, где парубок варил кофе.

– Будешь? – спросил он.

– Буду.

Ларисе хотелось молча посидеть, возможно, подумать. Что-то ведь произошло. Парубку молчать было трудно. Он стал рассказывать историю сегодняшнего дня. Оказывается, он тоже познакомился с бородатыми только сегодня. В Доме журналистов.

– Туда пускают по студенческому. Я с журфака, – счел он нужным объяснить.

Ларисе это было все равно. Она должна была бы испытывать неудобство в данной ситуации, а испытывал его будущий журналист, ей и это было все равно. Журналист продолжал рассказывать.

Эти двое были дети известных родителей. Это Лариса поняла и сама. Пит носил фамилию Бережной, и полное его имя было – Питирим. Отец его был космонавтом. Никитин папа был заместителем министра какого-то машиностроения. Лариса хотела спросить у парубка, как он затесался в такую компанию, но поленилась. Молодой человек сам объяснил. Просто оказались рядом за барной стойкой. В разговоре бородачей мелькнуло имя Жировицы.

– А я оттуда родом. Из Белоруссии. Они были там в монастыре. Я им сказал, что я оттуда родом. Они купили еще пива. Сказали – поехали с нами. Будешь третьим богатырем. Они считают, что Пит – Илья Муромец, Кит – Добрыня, а Алеши Поповича у них нет.

Лариса посмотрела на парня внимательно и подумала, что все сходится. Свой вариант про Маркса – Энгельса надо отставлять, парубок нисколько не тянул на молодого Ленина.

– Целый день таскаемся по городу. Были у трех вокзалов, у трех тополей на Плющихе.

Смешно, думала Лариса, и еще думала, сказать журналисту, что они земляки, или нет. Слоним ведь всего в трех километрах от Жировиц. Не сказала. И даже не сумела бы объяснить почему.

– А почему у тебя нет акцента?

– А я учился в русской школе. В Жировицах была белорусская, но я ездил в Слоним.

23

Проснулась она на первом этаже, на диване, оттого, что ее тронули за плечо.

Руля!

– Что ты на меня так смотришь?

Она действительно смотрела на него диковатым взглядом. Медленно вспоминая о том, что тут произошло. И когда? И где все эти – Маркс, Энгельс?

– Что ты на меня смотришь, как будто тебя только что трахнули?

Раздался шум пущенной воды в туалете, и оттуда вышел невысокий, субтильный юноша.

Лариса перевела на него свой странный взгляд.

– Это не хозяин, – сказал Рауль, – это Плоскин.

– А где хозяин? – поинтересовалась Лариса, хотя в данный момент ей это было неинтересно.

Рауль сел на стул рядом с диваном, поставил на пол бутылку вина:

– А хозяин скотина. Я дозвонился до него. И он велел нам убираться.

Лариса подумала, вот и хорошо, не придется отмывать эту конуру.

– Возьми там на кухне стаканы, – сказал Руля другу.

Тот некоторое время гремел там посудой, потом пришел с одним стаканом.

– И мы что, обратно на Старконюшенный? – спросила Лариса.

Руля вдруг засмеялся, некрасиво и нервно:

– Нигде никто нас не ждет.

– Что будем делать? – спросила Лариса, начиная мысленно разбираться с проблемой: а где же все-таки гости? И как представить все дело Руле, если он узнает, что они здесь были и пили?