Ласточка
Шрифт:
Но как не думать о том, что она могла бы в тот день не ехать на никому не нужный репортаж об овощной базе, где овощи хранились вперемешку с запчастями для машин и какими-то старыми покрышками. Ну хранились и хранились, никто не умер от этого. А Артем умер. Если бы его не повела Ника, если бы глупая, самонадеянная, равнодушная Ника не привела его за семь минут до занятия, не оставила одного, он не высунулся бы из окна, ничего бы не случилось. Ничего. Ника живет, катается на лыжах, Антон умудрился написать, что Ника получила мастера спорта… Анна могла бы простить Нику, если бы она была уверена, что так хочет Бог. Так говорит матушка, так говорят сестры, но она ни разу не слышала этого в церкви. Потому что то, что говорит Бог, она с некоторых пор стала слышать. Не всегда, и никогда не знаешь, захочет ли Бог с тобой сегодня говорить. Но Анна слышит его слова. Точнее, понимает. Как будто слышит, но каким-то другим слухом. Когда настоятельница с ней разговаривает,
Анна остановилась на пороге кельи, с силой сжав виски. Да, кажется, она себе давала слово никогда больше не вспоминать эту картину. А как она может не вспоминать? Эта картина всегда внутри нее. Тем более что она ее не видела. Когда она вернулась с репортажа, Артема уже увезли. Просто она четко представила себе, как все было, как будто видела это. И живет с этим уже два года и два месяца. И ничего поделать не может.
Анна вернулась в келью, взяла платок – большой черный плат с овальным вырезом для лица, апостольник, так он называется здесь. Первое время она ходила в обычном черном платке, потом ей дали апостольник. Странно было его носить первое время, потом привыкла. Сегодня праздник, звонит колокол – ярко, торжественно, настойчиво. Надо вместе со всеми радоваться. Как ей тяжело, когда здесь «праздники». Она пытается, как может, проникнуться их смыслом, чтобы не стоять совсем уж неискренне, когда все монахини вокруг нее с просветленными лицами повторяют слова молитвы, поют… Хорошо, что их в праздники православные монахини не меняют черные облачения. Ей снять сейчас черное невозможно, как будто предать что-то очень дорогое. Ее цвет – черный. Цвет ее скорби, цвет ее души, цвет ее жизни. Ей бы еще без коллективных праздников обойтись. Но заставили, объяснили, что иначе нельзя. У Бога праздник, а Анна пришла к Богу, поэтому надо жить по его законам. Сегодня – праздничная служба, значит, она точно попадет на нее, потому что на обычную удается не каждый день попасть. Сбегаешь в шесть утра на полунощницу – утренний сестринский молебен – и приступаешь к своим нескончаемым обязанностям.
Когда Анна шла в монастырь, она не могла себе представить, что как будто поступает на крайне тяжелую и зависимую работу, часто бессмысленную, грубую. Мыть полы, скрести до чистоты старые, подгнившие доски, мыть стены, двери, туалеты, без перчаток, без горячей воды, с водой у них туго в монастыре. Выносить мусор с кухни, копать-перекапывать землю, всегда такую плотную, тяжелую, глинистую, в которую никак не хочет идти лопата, таскать полные ведра воды, по двадцать, по тридцать литров – есть места в монастырском саду, куда не доходит ни один шланг, а поливать надо, сад должен быть зеленый, кроме пользы он еще и прекрасный. Несмотря на всю черноту в душе, Анна видит, как прекрасна природа вокруг. Природа, которой больше никогда не увидит ее маленький Артем.
Глава 3
– Пошевеливайтесь! – Паша обернулся и посмотрел на девочек, за которыми шел Кирилл.
– Лучше бы ты остался на завтрак, Паш, – бросила ему Ника, – чем так орать на всех. Никакого нет смысла в нашем походе, если собачиться.
– Такая умная, сама оставалась бы в лагере! – продолжал Паша в том же духе. – Спортсменка…
– И правда, Пашок, заткнулся бы ты. – Запыхавшаяся Борода махнула на него крупной рукой. – И так тяжело идти, а тут еще ты трындишь!
– Нет, ну слушайте, это совсем не годится. – Ника остановилась. – Вы не понимаете, что… тогда все наоборот… – Ника перевела дух, не в силах подобрать правильные слова.
Она огляделась. Какая же красота. Как хорошо, что из-за жары пришлось так рано выйти. Только что взошло солнце. Матово-золотое, на чистом бирюзовом небе, оно еще почти не грело. Было непривычно прохладно и очень тихо. Пели птицы, как-то по-другому, чем обычно поют в лесу рядом с их дачей. Другие птицы, наверно. Близко пролетела крупная серо-белая птица с широкими пестрыми крыльями, внушительным клювом, посмотрела на Нику круглым глазом, Ника, как зачарованная, проследила за ее медленным уверенным полетом. Круг, резкий поворот, взлет вверх, снова – огромный круг,
вот она вернулась, спикировала, но не до самой земли, и опять взвилась вверх. Красиво, бесконечно красиво. Горы вдалеке снижались к морю плавной волной, ни с одной стороны не нависая над плато, на котором был расположен лагерь. Простор, покой и красота.Паша, видя, что Ника оглядывается с удовольствием и выбирает ракурс для фотографий, внятно выматерился.
Ника оглянулась на него.
– Знаете… Я тогда вообще одна пойду.
– Одной только с восемнадцати лет, – сказал Кирилл.
– Кирюш, Кирюш… – Верочка подошла к нему поближе. – И мы с тобой можем одни пойти, да? Разделимся, ребята, как, а?
– Щас! – Борода потянула ее за лямку рюкзака, да так, что Верочка покачнулась и чуть не опрокинулась назад. – Кто это вас пустит? Ты что, подруг предаешь? Из-за него, что ли? Кирюха, ты чё там моей подруге нашептал уже?
Верочка умоляюще сложила руки:
– Дашунь, ну Дашунь…
– Нехрен! – Борода обняла Верочку за шею. – Рядом стой.
– Ладно… – Верочка опустила голову.
Ника с некоторым удивлением наблюдала всю эту сцену. Кирилл молчал, фотографируя горы, потом присел, отвернувшись ото всех, и стал снимать красивые фиолетовые цветы, кучками растущие у них под ногами.
– Макросъемка! – объяснил он, поймав Никин взгляд.
– Я так и поняла, – кивнула она.
– Слушайте, я пить хочу! – Паша вернулся к ним. – Можно энергичнее двигать конечностями?
Ника только покачала головой. К грубости и мату ей не привыкать. В горнолыжной школе матерятся и тренеры, и дети, но какой смысл сейчас ссориться, идти, как на муку. Это же приключение, развлечение, не больше того. Зачем этот Паша пошел, вчера же категорически отказался…
– Давай сюда рюкзак… – Паша неожиданно с силой сдернул Никин рюкзак. – Идешь еле-еле. Набрала кирпичей…
Ника поймала удивленный взгляд Кирилла и насмешливый Дашин. Но никто из них ничего не сказал. Она не стала отказываться. Хочет нести два рюкзака – пусть несет. Кажется, теперь стало немного понятнее, почему он так хамит и зачем пошел с ними. Кирилл догнал Пашу и пошел рядом, хотя они в самом начале договорились, что мальчики идут первым и пятым. Но лагерь остался далеко, Олег с его напутствиями – тоже, поэтому теперь все будет так, как сложится.
Борода шла-шла, потом догнала мальчиков и повесила Кириллу свой небольшой рюкзак, достав из него бутылку с водой.
– Ничего себе! – покачал головой Паша и рывком попробовал отобрать у нее бутылку.
Борода засмеялась, грубо ответила в Пашином духе и пнула его в воздухе ногой.
– Кирюшка вон идет молчит, а ты чё? Мы, кстати, с Верунчиком еще с профилями не определились, непонятно, в каком классе окажемся… В любом случае будем или с Никой, или с Кирюхой в одном классе.
– Или все вместе, – сказала Ника. – Перетасуют же классы, по профилям будут группы, как один большой класс. Только формально останутся параллели.
– Вот и здорово, – сказала Борода, открывая бутылку и жадно отхлебывая из нее. – Начнем дружить прямо здесь… Уже дружим… – Она постучала себя кулаком по плечу, как заправская пацанка. – Будешь? – Она протянула воду Вере, которая так и тащила свой большой рюкзак. – А ты-то что себе напихала в рюкзак? Давай мне, ладно уж… Третьего надо было подбить парня пойти с нами, чтобы отдать ему тяжести.
– Ага! – осклабился Паша. – На! – Он сдернул рюкзак с Кирилла, развернулся и бросил рюкзак Даше, та лишь чудом его поймала.
– Ну ты дебил… – покачала головой Борода.
Что же так всем плохо, особенно этим двоим… Борода взяла воду, а условие их похода – дойти до родника, найти его по карте, преодолеть два сложных участка пути, из родника напиться… В этом, кажется, и состоит приключение, часть его. А в чем тогда смысл, если попить воды из пластиковой бутылки? Себя обманывать и других?
Ника вздохнула и решила отстать. Все равно все пошло совсем не так, как обещал Олег. Он живет в каком-то другом мире, ему так удобно, хотя того мира уже давно нет или никогда не было. Олег вместе с ее отцом когда-то служил в армии после школы. Закончив тот же институт, что и Антон, поработал на одной компьютерной фирме, на другой, попробовал преподавать информатику в школе, а потом ушел в районный дом культуры, полупустой в то время, и создал там спортивно-туристический клуб для взрослых и их детей. Взрослые записывались вяло, а дети, подростки неожиданно стали приходить. Им нравился Олег, сдержанный, внимательно относившийся к каждому, прекрасно разбирающийся во всех гаджетах и новых устройствах. Антон обещал Нике, что Олег – самый лучший, честный и наивный человек, которого он встречал за свою жизнь. Что у него отличные дети в его туристическом клубе и прекрасная атмосфера, отношения между подростками. Насчет своего друга Олег, похоже, не ошибался. А вот дети и отношения… Такие же, как у них в школе. Каждый за себя и против всего и всех. Такая позиция – «я лаю, потому что все уроды». Так написано на ошейнике у собаки их соседа, очень симпатичного и улыбчивого человека. И собака у него милая, лаять разве что любит.